Записать сие и никому не сказывать, ибо всякий, кто узнает, станет принуждать людей класть добром, а принуждённое добро есть не добро».

* * *

Илария прочла эту запись вслух дважды.

— Тобиас, — заговорила она наконец. — Он это понял двести лет назад.

— Понял и записал.

— И не сказал никому.

— И не сказал, — подтвердил я. — И написал почему. Илария, я третий день думаю про эту строку и не могу решить, что о ней думать.

— Про какую именно строку?

— «Принуждённое добро есть не добро», — процитировал я. — Он побоялся, что знание попадёт не туда. И спрятал его в стену.

— И оно пролежало двести лет.

— Все верно, — согласился я. — За которые тропы гасли одна за другой, потому что никто не знал, чем их держать.

Илария помолчала.

— Тобиас, вы сейчас его осуждаете?

Я подумал.

— Нет, — отозвался я. — Я сейчас понимаю, что через месяц мне придётся решать то же самое.

* * *

На пятый день разбора я собрал всех и прочёл вслух то, что счёл нужным.

Про договор с короной. Про семьдесят восемь отчётов, из которых приняли четырнадцать. Про якорь, вычисленный за семнадцать лет до устава.

Про пошлину и волю читать не стал.

Кеша это заметил сразу.

Реннел, ты пропустил главное.

— Пропустил намеренно.

И собираешься пропускать дальше?

— Не знаю, — признал я. — Ксаверий, дай мне сутки.

Сутки он мне дал и через сутки спросил снова, и вот тогда мы поругались — первый раз всерьёз за два года.

* * *

Ты собираешься сделать ровно то, что сделал он, — определил дракон. — Прочесть, испугаться и заложить обратно в стену.

— Я собираюсь подумать.

Он тоже думал. Девятнадцать месяцев. Потом умер, и вместо него не подумал никто.

— Ксаверий, если это записать в устав, то через год в службе будут знать, что пошлину можно получить, если человек кладёт монету добром, — не согласился я. — И как ты думаешь, что они начнут делать?

Что?

— Убеждать, — отозвался я. — Сначала объяснять. Потом уговаривать. Потом обещать за это льготу на проход. А потом придёт человек с расчётом и сообразит, что дешевле нанять сотню бедняков и объяснить им, что класть монету добром — это их долг.

И это перестанет работать.

— И это перестанет работать, — подтвердил я. — А они не поймут почему и будут нанимать вдвое больше.

Дракон долго молчал.

Реннел, ты сейчас впервые за два года рассуждаешь как твой прапрадед, — заметил он наконец. — И я не знаю, поздравлять тебя или соболезновать.

* * *

Пиму и Илмету я дал читать отчёты.

Не спорную часть — семьдесят восемь отчётов о промерах, где не было ничего, кроме цифр и состояний.

Дал я их не из доброты, а потому, что нам надо было свести двести лет наблюдений в таблицу, а я на это в одиночку положил бы месяц.

Работали они втроём с Пимовой тетрадью: Илмет читал вслух, Пим записывал в графы, а я проверял каждую десятую строку.

За четыре дня мы свели всё.

И на четвёртый день Илмет, к тому времени говоривший по-нашему уже прилично, задал вопрос, до которого не додумались ни я, ни Илария.

— Господин, а тут пропуск.

— Где именно пропуск?

— За четыреста девяносто седьмой год нет, — доложил он, водя пальцем по своему списку. — Есть весенний, нет осеннего.

Я проверил.

Он был прав.

За тридцать девять лет наблюдений отчёты шли дважды в год без единого пропуска — кроме осени четыреста девяносто седьмого.

— Ксаверий, что было в четыреста девяносто седьмом?

Понятия не имею, меня тогда не было на свете, — отозвался дракон. — Реннел, спроси у приходных книг. Они на чердаке за двести лет.

* * *

Приходную книгу за четыреста девяносто седьмой Пим принёс через час, чихая от пыли.

Осень того года выглядела так.

Сентябрь — обычный.

Октябрь — обычный.

Ноябрь — три выплаты по смерти в одном месяце.

Работник Клаус, двадцати девяти лет. Работница Дана, тридцати одного. Работник Игге, сорока четырёх.

Три человека за ноябрь, в хозяйстве, где всего работников было девять.

И приписка рукой владельца, единственная за всю книгу: «Погребены в один день».

Я закрыл книгу.

— Ксаверий, ты это читал?

Я это тоже прочёл и молчу по той же причине, что и ты.

— Ксаверий, Клаус — это тот работник.

Тот самый, которому он обещал два дня отпуска за монету, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — Опыт восемьдесят девятый.

Я нашёл записи опытов.

Опыт восемьдесят девятый датирован маем четыреста девяносто седьмого.

Между опытом и тремя смертями было полгода.

* * *

Илария, узнав, отреагировала не так, как я ждал.

— Тобиас, полгода — это много.

— Илария, три человека из девяти за месяц.

— Три человека из девяти за месяц — это эпидемия, а не проклятие, — не согласилась она. — Тобиас, ноябрь. Погребены в один день. Знаете, что это чаще всего?

— И что же это чаще всего?