Когда Спаркс согнувшись шел вперед, он наклонился и похлопал по летной куртке Теда, стрелка турели, потом снова взялся за рацию.

- Ночь обещает быть удачной для охоты, - сказал Спаркс Пилоту. - Я перехватывал вражеские переговоры. В нашем операционном районе их должно быть сотня. В текущем вражеском конвое двенадцать, сэр. Большинство конвоев сопровождения находятся на севере, в районе места вчерашней вылазки.

Пилот кивнул, с трудом выговаривая слова, которые вырывались из его обожженного горла.

- Это будет хорошая ночь, Спаркс. Я это чувствую.

- Смерть врагу, - сказал Спаркс.

И слова хором повторил весь экипаж.

Итак, они затаились на возвышенности, ожидая, пока колонна грузовиков проедет внизу.

* * *

- Это Бродяга из Талсы. Здесь Бродяга из Талсы. Меня кто-нибудь слышит? Приeм.

- 10-4[6], Бродяга. Здесь Эл-Эй Флэш.

- Где ты находишься, Эл-Эй?

- Bосток и педаль в пол по шоссе I-20, приближаюсь к отметке 450. А ты как, Бродяга?

- На запад, в Даллас, фура тортов. Что там со Смоки?[7] Приeм.

- Один на съезде Гарленда. Большой жирный Mедведь. Как у тебя за спиной?

- Чисто, Эл-Эй, чисто до самого Холсвилла. Там, на выезде из Оуэнтауна, пара окружных шерифов. Где все супер-патрульные?

- Ты не слышал, Бродяга?

- Что не слышал, Эл-Эй? Приeм.

- Недалеко от шоссе I-30, в городке Маунт-Плезант. Ты что, не знал про Банановую Кожуру?

- Банановую Кожуру? Приeм.

- Черная Птица его достала.

- Черная Птица?

- Ты вообще выпал.

- Был в Нью-Йорке какое-то время, только что загрузился в Бирмингеме, еду на Западное побережье.

- Какой-то псих мочит дальнобойщиков. Банановая Кожура был последним. Кто-то нас мочит направо и налево. Кабину Банановой Кожуры расстреляли в щепки, как и остальных. Кто-то утверждает, что видел машину, которая достала Банановую Кожуру. Черный "Тандерберд"[8], специально "подстриженный" и оснащенный по-особому. Выглядит слишком длинным. Дальнобойщики прозвали его "Черной Птицей". Даже ходят слухи, что это призрак. Смотри в оба.

- Призраки не обрезают и не переделывают "Tандерберды". Но я точно буду смотреть в оба.

- 10-4. Нам еще не хватало какого-то психа, который бы нас доставал. Бизнес и так тяжелый.

- Абсолютно 10-4. Начинаешь пропадать, поймаю на обратке.

- 10-4.

- 10-4. Педаль в пол и погнали.

* * *

Бродяга, управлявший белым "Фрейтлайнером"[9], оснащенным сморщенной головой, свисающей с ручки прикуривателя, и разворотом из мужского журнала, приклеенным к потолку кабины, засунул кассету Ронни Милсэпа[10] в магнитолу, подпел три песни и заглушил его.

На шоссе было мертво. Ни грузовика, ни машины. Ни звезд над головой. Только плотная черная завеса облаков, за которой скрывалась луна.

Милсэп не катил. Бродяга вытащил кассету, включил стерео, нашел бойкую мелодию, под которую можно было насвистывать. Почему-то хотелось насвистывать, шуметь. Он подумал, не связано ли это с тем, что рассказал Эл-Эй. С Черной Птицей.

А может, просто ночь. Конечно, было необычно, что шоссе между штатами было таким пустынным, таким мертвым. Будто его грузовик - единственное транспортное средство, оставшееся в мире...

Он что-то увидел. Казалось, оно возникло из ниоткуда, мелькнуло в оранжевом свете приближающихся огней эстакады. Похоже было на машину, несущуюся без фар.

Бродяга моргнул. Ему показалось? Все произошло так быстро. Конечно, только безумец мог гнать так быстро по федеральной автостраде без света.

Его охватило ощущение, похожее на выход из пике; как тогда, во Вьетнаме, когда он снижался почти к листве, чтобы доставить огненную смерть, а в последний момент поднимал вертолет в небо и оставлял землю позади в вспышке красно-желтого пламени. Потом, барражируя во вьетнамском небе, он чувствовал только облегчение, что руки сработали и его не распылили перцем и солью по всему Вьетнаму.

Бродяга выключил стерео и задумался. На верхней губе выступила капля пота. Может, он только что видел Черную Птицу.

- ...в конвое такого размера должно быть безопасно... - слова просочились из рации Бродяги.

Он так глубоко ушел в мысли, что пропустил начало передачи. Прибавил громкость. Болтовня была яростная. Это был конвой, и его члены обменивались мыслями, историями и веселой трескотней, как дети, меняющиеся бейсбольными карточками.

Гнусавые, скрипучие голоса вдруг стали очень уютными; загнали воспоминания о Вьетнаме глубоко в голову, не дали трепыхаться той черной летучей мыши памяти.

Он снова подумал о том, что мог увидеть. Но теперь он проехал под эстакадой, и ничего не было. Ни машины. Ни силуэта в ночи. Ничего.

Воображение, - сказал он себе. Он поехал дальше, слушая рацию.

Холодная капелька пота скатилась по его губам и подбородку.

* * *