Они вернулись к Робин. Та, забыв горести, уже улыбалась. Они сели на огромный камень; минут через пятнадцать Робин встала с него с намерением пойти проведать брата.

- Я скажу ему, что не обижаюсь, - сказала она. - Он не желал мне зла.

И она скрылась в фургоне. 

- Какая милашка, - расчувствовалась Тони, глядя девочке вслед.

- Ага, - сказал Мюррей, сверля взглядом затылок жены.

Он думал о том, что сегодня должен приготовить обед, сделать гамбургеры, нарезать лук; большой лук - тонко нарезать славно наточенным ножом. Надо бы уже сходить за ним, за ножом.

- Обед на мне, - решительно сказал он и зашагал прочь.

Когда он уходил, Тони заметила, как мягко выглядит его затылок, так похожий на перезрелую дыню.

Она последовала за ним в фургон.

* * *

На следующее утро, после того как полицейские выволокли все четыре тела из фургона - заляпанного кровью снаружи, а внутри выжженного почти дотла, - один офицер спросил у другого:

- Ты мне скажи, почему такое случается? Зачем кому-то убивать такую милую семью? Да еще с такой жестокостью... все спалить потом...

Второй офицер, сидя на огромном камне и напряженно глядя на напарника, произнес слабым голосом:

- Какие-то психи поработали.

* * *

В ту ночь, когда высокая луна была до белизны доведена, огромный камень, что лежал у моря, поев сполна и ярости, и горя, расправил щупальца и по песку скользнул, скатился в воду - но поплыл, не утонул.

И рыбы, что близ камня сонно вились, друг другу вдруг в бока со зла вцепились.

Перевод: Григорий Шокин

Есть люди, которым нравится причинять боль самим себе, и я не из тех, кто считает, что это стиль жизни или правильный выбор.

У таких людей, мягко говоря, проблемы.

Может быть, не такие серьезные, как у двух моих персонажей в этой истории, но проблемы.

При нормальном ходе событий вы не причиняете себе вреда. Это противоречит инстинкту самосохранения. Я не говорю о прокалывании уха и не говорю о том, чтобы научиться справляться с болью, потому что вы занимаетесь боксом, боевыми искусствами или любым другим видом спорта или системой самообороны.

Я говорю о боли ради самой боли.

И если вам нравится причинять боль ради самой боли, то это еще одна проблема, обратная.

Это полный пиздец. С любого его конца.

Поверьте мне на слово.

Или не делайте этого.

Я уже не помню, что вдохновило меня на эту историю. Может быть, меня поразил тот факт, что я так мыслю. Мы не говорим о психически больных людях, мы говорим о людях, которые принимают такие решения, потому что получают от этого удовольствие.

Ой. Умножить на десять.

У прекрасной женщины не было глаз. Лишь искорки света там, где они должны быть - или так казалось при свете свечей. Ее губы, такие теплые и манящие, порочно дикие и наводящие на мысль о причудливых усладах, грозили потаенной бедой - будто обагренные засохшей кровью или даже из этой самой крови сделанные.

- Ударь меня, - сказала она.

Таково мое самое раннее воспоминание о ней: девочка для битья, кукла для изъявления моей любви.

Я прошелся по ней черным шелковым хлыстом. Слушал его шепот, охаживая плечи и спину, спускаясь все ниже и ниже. У него был красивый голос. Касаясь ее плоти, он буквально пел.

Кровь, на мое разочарование, так и не выступила. Хлыст был слишком мягок, гибок - он не годился для сильных ударов.

- Сделай мне больно, - тихо сказала она.

Я подошел к тому месту, где она стояла на коленях. Ее руки были вытянуты, как у распятой, и привязаны к стенам с обеих сторон крепким шелковым шнуром того же цвета и текстуры, что у хлыста в моей руке.

Я дал ей пощечину.

- Нравится?

Она кивнула, и я повторил. Повторил не раз. Нехитрый ритм - почти отсчитанный метрономом, размеренный и мелодичный.

- Нравится? - вновь спросил я, и она застонала:

- О, да. Да.

Позже, когда я развязал ее, вытер кровь с губ и носа, мы предались жестким плотским утехам. В процессе я душил ее, а она полосовала мне спину ногтями. Когда мы закончили, она предложила мне:

- Давай убьем кого-нибудь.

Так мы начали. Оглядываясь на прошлое, я и сейчас благодарю судьбу и за Глорию, и за воспоминания о криках, крови и длинных острых ножах, что проходятся по коже с нежными напевами - звуча как отголоски влюбленных, что признаются друг другу в своих чувствах где-то в темноте.

Да, мне нравится вспоминать, как я шел, засунув руки в карманы, по темным пристаням в поисках того особенного места, где, как говорили, были особенные женщины с особыми удовольствиями - для такого особенного мужчины, как я.

Я шел до тех пор, пока не встретил моряка, который стоял, прислонившись к стене, и курил сигарету. Он сказал, когда я спросил об этом месте:

- Ну да, я и сам по такому тащусь. Два квартала вниз, свернешь направо, а там между складами, до самого конца. Ты сразу увидишь свет.

И он показал мне, и я пошел дальше, ускорив шаг.