Я смеюсь, но это звучит как смех злой ведьмы, потому что его рука всё ещё в моей, и она тёплая, грубая и отвлекающая.

— Она добрый человек, — говорю я. — Она просто… любопытная.

— Она не добрая, Бев.

— Ой, да ладно…

— Добрые люди не открывают старые раны с полным знанием того, что делают, даже если говорят это вежливо. Она приятная. Не добрая. Она застряла в прошлом. А ты — в настоящем. Со мной. Ладно?

Я моргаю, понимая, что сжимаю его ладонь.

— Ладно, — бормочу я.

— Би! — Мы оба смотрим вниз и видим Аву с маленьким игрушечным грузовичком. Она толкает его ко мне, но когда я не реагирую достаточно быстро, она просто бросает его и уходит.

Гриффин усмехается, нагибаясь, чтобы поднять его. Я пользуюсь моментом, чтобы выскользнуть из его руки и последовать за Авой в другую комнату. Я немедленно скучаю по его теплу.

Следующие двадцать минут я выбираю одежду с Авой. Кажется, ей нравится каждый вариант. Или, может, ей просто нравится, когда её отец одобрительно кивает на каждую вещь, которую я показываю. Если они нравятся ему, они нравятся и ей.

Я тебя понимаю, девочка.

Одобрение Гриффина кажется редким и уникальным, и я не уверена, что я сделала, чтобы заслужить хоть его часть. К счастью, Ава никогда не узнает, каково это — жаждать его внимания, как это делают многие другие женщины. Он всегда будет дарить ей свою любовь безоговорочно, как и должен. Но что касается меня, мой разум всё ещё кружится от воспоминания о его руке в моей.

Когда Ава ведёт нас в комнату с книгами (то есть убегает, а мы следуем за ней), я пользуюсь случаем, чтобы просмотреть маленький отдел в углу с вестернами. Они потрёпанные, но пахнут старыми и приятно. Гриффин заходит в тесное пространство, почти размером с чулан. Не совсем подходящее для двоих. Или, может, подходит, если тебе нравится касаться локтями, чего я не должна делать. Но я уже раскалена изнутри.

Он Гриффин. Просто Гриффин. Мозолистые руки и стучащее сердце Гриффин.

— Что ищешь? — спрашивает он.

— Вестерны для Грега.

Гриффин мычит, скрещивая свои большие руки на груди и прислоняясь к противоположной стене.

— Что с ним? — спрашивает Гриффин. — Он…

— Странный?

— Весёлый, — уточняет Гриффин.

— Он всегда был весёлым. Но он также многое пережил, так что я думаю, он находит юмор, где может. Его развод был некрасивым.

Гриффин приподнимает бровь. Безмолвный вопрос.

Я продолжаю:

— Моя тётя Энди… она изменила ему много лет назад. Он простил её один раз. Простить во второй раз он не смог. — Я вздыхаю. — Грег хороший парень. И иногда мир не очень добр к таким парням. Но он просто хочет того же, чего и все.

— А именно?

— Родственную душу, — отвечаю я. — Он никогда этого не скажет, но я знаю, что он хотел бы снова жениться.

— Ты веришь в это?

— Во что? В брак? — спрашиваю я.

— Нет, в родственную душу.

— Нет. — Должно быть, я говорю это слишком быстро, потому что голова Гриффина дёргается назад.

Я склоняю голову набок.

— Я имею в виду, может, когда-то и верила. Мои родители — это глубокие, отчаянные, безнадёжные романтики, которые глубоко, отчаянно и безнадёжно влюблены друг в друга. Они не особо нежны, но они прожили всю жизнь вместе: друзья детства, свадьба сразу после школы, открытие блинной мечты мамочки… и они до сих пор не надоели друг другу.

— Бабуля и дедушка были такими же до его смерти. Они всегда вели себя как пятнадцатилетние, переживающие первую любовь, даже после пятидесяти лет брака. Они много времени проводили порознь из-за его работы, но я думаю, я вроде как…

Но слова затихают. Я не хочу заканчивать эту мысль. Правда в том, что я ожидала, что мы с Бо пойдём по тому же пути. Школьные возлюбленные. Достигаем мечты вместе, проходя через театральную и музыкальную сцену в Лос-Анджелесе рука об руку. Может, мы бы завели семью позже, может, нет, но мы всегда были бы друг у друга.

Я ошиблась.

Если родственные души существуют, я думала, что нашла свою в шестнадцать. Но потом он изменился, и я изменилась тоже. Может, если бы мы действительно были родственными душами, наши души выросли бы вместе.

Я пожимаю плечами.

— Родственная душа — это просто то, что люди говорят, чтобы придать своим отношениям возвышенность. Будто это недостижимо для всех остальных, потому что это мистично и необъяснимо.

Гриффин мычит.

— Хм. Ну, я думаю, родственные души могут существовать.

Я фыркаю, не подумав. Это грубо, и я немедленно морщусь.

— Прости. Что, э-м. — Я бесцельно открываю книгу, закрываю её и ставлю обратно. — Что делает для тебя кого-то родственной душой?

Он склоняет голову набок в раздумье.