Обычно я не папаша-технарь, но Ава обожает Берни Бёрда. Он был в нашем доме регулярной программой, пока «Птиц на районе» не сняли со стриминга шесть месяцев назад. Мы потеряли всю команду из пяти птиц: Берни Бёрд, Пенни Пижон, Гектор Ястреб, Кармен Ворона, Дебра Голубка…

Не могу поверить, что я знаю все имена…

Я закрываю глаза, потирая переносицу. Конечно, я смотрел «Птиц» в детстве, но не до такой степени. Забавно, как родительство делает тебя экспертом по детским шоу.

Ава смотрит на телефон, поднимается на ноги и ковыляет ко мне. Она показывает на экран, издавая звук, который задаёт вопрос без слов.

Я разворачиваюсь на банкетке и наклоняюсь, чтобы снова посадить её к себе на колени.

— Тебе нравится Берни, да? — спрашиваю я, нажимая «воспроизвести» для неё, пока она прижимается к моей груди. Она кажется такой крошечной и хрупкой. Вероятно, потому что её голова размером с моё плечо.

Я сдаюсь и смотрю видео вместе с ней, все две с половиной минуты нас с Берни.

Ава тычет пальцем в экран.

— Что такое? — спрашиваю я.

Она нажимает на видео в тот момент, когда мой взгляд уходит за кадр. Ещё один безмолвный вопрос. Я обожаю её любопытство.

— О, я просто проверял, завязаны ли у меня шнурки, — объясняю я. — Помнишь, как мы поём про это песенку?

Она кивает и снова устраивается поудобнее перед видео.

Я смотрел не на шнурки, но я бы не хотел разрушать для Авы магию кукольного искусства. Даже вживую Берни Бёрд вёл себя так правдоподобно, что я почти забыл о кукловоде у моих ног.

Почти.

Иногда мне вспоминается та женщина. Милая улыбка, зелёные глаза, смеющиеся морщинки в уголках. Она выглядела так, будто её выдернули прямо из семидесятых: пушистая светлая чёлка и цветочный комбинезон. Она была воплощением солнечного света, вдыхая это сияние в ткань, накинутую на её руку. Смеясь над моей неудачей.

Ава снова взвизгивает от смеха.

— Папа смешной, — бормочет она.

Улыбка расползается по моим щекам.

— Папа смешной? — переспрашиваю я. Она кивает, и её каштановая чёлка подпрыгивает перед глазами. Чёлка её мамы тоже так подпрыгивала, когда она смеялась, а Робин очень любила смеяться.

Что за чертовщина с женщинами — они находят юмор только в моих хмурых взглядах?

Я убираю прядь волос со лба Авы и целую её в местечко под ними. Робин не давала мне туда целоваться, потому что говорила, что у неё лоб размером с пятиэтажку, и я не позволяю её чёлке выполнять свою единственную работу — прятать его. Лоб Робин был её единственной неуверенностью, и я полон решимости, чтобы у Авы её не было.

В замке входной двери поворачивается ключ, и она распахивается. Джимми входит внутрь, посреди смешка прижимая телефон к уху. Следом за ним в гостиную заходят трое моих коллег по группе, ухмыляясь видео, которое смотрит Ава.

— Сам себя смотришь? Как эгоистично, — с издевкой говорит По.

— Это ты мне говоришь, — буркаю я в ответ.

По — мой соло-гитарист, его никогда не застанут без фирменных серёжек-крючков, штанов настолько узких, что они сжимают ему яйца, и одного глаза, всегда прикованного к его собственной странице в соцсетях. Милый британец.

— Я смотрю только потому, что Ава хочет, — говорю я.

— Ну-ну, — говорит Ройс, следуя за По в дверях. Ройс — мой басист, и его голос несёт те же низкие монотонные ноты, что и его гитара — идеально подходит для его сарказма.

Дом, мой барабанщик, лишь согласно мычит. Дом — полная противоположность своему инструменту. Молчаливый. Говорит только когда нужно. Он мой старейший друг, и с тех пор как я встретил его в Нэшвилле, он позволяет музыке выражать эмоции за него. Это у нас общее.

Дом закрывает дверь, и щелчок эхом разносится по белым стенам. Я так и не нашёл времени на обстановку. Мог бы нанять дизайнера интерьера, но я не хочу посторонних в своём доме, когда рядом Ава. Так что теперь здесь в основном не повешенные рамки, прислонённые к кухонной стойке, и иногда разноцветные разводы, которые я слишком много раз пытался стереть со стен.

«Смываемые маркеры», как же.

По приседает перед Авой, щекоча её ножки в носках.

— Как моя любимая девочка?

Позади нас Джимми говорит в трубку у уха:

— Да. Да, я понял, да, думаю, да. — Он расхаживает по кухне, проводя ладонью по зализанным волосам. Он в стрессе процентов девяносто времени. Гель — безнадёжное дело.

Ройс плюхается на диван и запрокидывает голову на спинку.

— Тяжёлый день? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову со вздохом.

— Ты не читал письма Джимми?

— Немного занят. Плохо?

Пристальный взгляд Дома говорит всё, что Ройс не произносит.

По заполняет пробелы, как обычно.

— Лейбл пригрозил отдать наше студийное время Бо.

Я фыркаю.

— Этому мудаку? Зачем?

По взмахивает ладонями в воздухе, звеня своими многочисленными кольцами.

— Я о том же!

— Он выступает на «Грэмми» в следующем месяце, — говорит Ройс.

Я пожимаю плечами.

— Ну и что. Я тоже. Какая разница?

Джимми подходит, отнимая телефон от уха.