Йорек настигает меня у пролома вместе с уцелевшими бойцами своего отряда — разумеется, он не мог позволить охоте завершиться без личного участия. Он состоит из одной лишь аугментации[7] и высокомерия; он силён, и на короткий миг в сгущающихся сумерках исход боя становится по-настоящему непредсказуемым. Йорек сражается так же, как охотится: громко, самоуверенно, жаждая той ярости, что обещали ему легенды, того монстра, которого он мог бы усмирить. Но я не отвечаю ему яростью. Я противопоставляю ему терпение существа, которому есть ради чего возвращаться домой, а терпение — это единственное оружие, с которым Йорек так и не научился бороться.

Между нами обрушивается балка, и охотник теряет полсекунды, отпрянув. Я не отшатываюсь. Эта полусекунда — та самая разница между охотником и тем, кто защищает своё будущее; и это последний урок, который усваивает Йорек.

И тут он допускает свою последнюю ошибку: ищет добычу, а добыча у него за спиной. Алтея волочит раненого к шлюзу, и те полсекунды, на которые взгляд Йорека задерживается на ней, я трачу на то, чтобы расправиться с ним. Я делаю это без лишних эмоций, как и всегда в подобных случаях, только на этот раз — не ради выживания, а ради будущего, о котором впервые осмеливаюсь мечтать.

Мы бросаемся к «Пустому уделу» и стремительно оставляем умирающий город позади, проходя сквозь брешь в его обороне, которую расчистила для нас Тея. Конструкции рушатся и складываются внутрь самих себя у нас на глазах — целая погибшая цивилизация отвешивает свой последний поклон во тьме.

Когда мы оказываемся в безопасности, я собираю экипаж в длинном трюме, среди резных стен, и открываю им правду. Всю правду целиком. Мы не пали — нас низвергли.

Я наблюдаю, как триста лет наследуемого позора проходят через десятки лиц и превращаются в то, чего я прежде не видел на кораблях Жнецов: не совсем в надежду. В её более суровую сестру — ту, что предшествует надежде и делает её возможной, — в решимость бороться за будущее.

Затем, на глазах у всех, я подхожу к Алтее, беру её покрытую шрамами руку в свои ладони и прошу её — не как капитан, не как связанный узами, а как мужчина, который наконец выбрал жизнь и хочет, чтобы эта женщина разделила с ним её остаток, — остаться со мной.

Глава 31 Алтея

Мы пересчитываем себя дважды, прежде чем поверить в итоговую цифру: горе делает из тебя плохого счетовода, а горя у нас хватает.

Шестеро погибших при выходе из города. Шесть новых имён для стены. Мы проводим поминальную церемонию прямо в трюме — ещё до того, как покидаем мёртвую зону, потому что экипажу это нужно так же, как телу нужно выпустить кровь из раны, чтобы она очистилась. Я стою среди них, смотрю, как они вырезают имена, и не могу себя заставить почувствовать, что заслуживаю место у этой стены, которую сама же помогла заполнить.

— Это всё моих рук дело, — признаюсь я Сарену позже, в тишине нашей каюты. — Даксира подожгла фитиль, но я и есть этот фитиль. Все эти шестеро мертвы только потому, что я когда-то поднялась по грузовому трапу на Армстронге. Терин был прав. Один человек — и посмотри, во что это обошлось.

Он какое-то время молчит, затем аккуратно берёт меня за подбородок и заставляет поднять лицо, и эта нежность, исходящая от его рук, по-прежнему застаёт меня врасплох.

— До того, как ты поднялась на борт, — мягко говорит он, — нас было восемьдесят, просто ждавших достойной смерти. У нас не было будущего, не было дочерей — только корпус корабля, на стенах которого мы вырезали имена мертвецов, называя это культурой, потому что разуверились в том, что есть что-то ещё, достойное того, чтобы его увековечить. Ты не принесла смерть на корабль, Тея. Мы и так были полны ею. Ты принесла с собой единственное, что придаёт нашей смерти смысл.

Он прижимается своим лбом к моему и добавляет:

— Ты принесла причину жить. Шестеро погибли, выбираясь из города. Но остальные покидают его, зная правду о том, кто мы есть, и имея волю что-то с этим сделать. Это не твоя вина. Это твой дар. Перестань сожалеть о нём, как о преступлении.

Я не верю ему до конца, но верю достаточно, чтобы отложить эту тяжесть хотя бы на ночь — это больше, чем мне удавалось с любой другой ношей за долгие годы.

Утром я спускаюсь и сама вырезаю эти шесть имён, потому что мои руки перестали дрожать, а у остальных — ещё нет, и потому что я усвоила урок, которому «Пустой удел» рано или поздно учит каждого: суть именно в самой резьбе. Горе, которое ты проживаешь руками, а не только сердцем, наконец-то находит себе место. Элсин стоит рядом и терпеливо диктует мне буквы древнего письма по одной; его затуманенные глаза влажные, но взгляд твёрд. Экипаж заходит и выходит из трюма, пока я работаю, каждый касается имени, и никто не торопит меня.