Пока я сижу в этой холодной тишине, архив продолжает изливать на меня три столетия истории. В нём есть лица. К этому я оказываюсь не готов — не только к записям, датам и сухому механизму постепенного уничтожения мира, но и к лицам, тысячам лиц, целому народу, запечатлевшему себя для потомков, которые, как они молились, доживут до того, чтобы увидеть это. Женщина учит ребёнка играть на хрустальных струнах памяти, и они оба смеются, когда у малыша не получается. Совет, который мягко спорит — так могут спорить лишь те, кто никогда не знал настоящей жестокости, — о том, как ответить пришедшим чужакам, предлагающим дружбу вместе с оружием. Мужчина в самом конце, когда воздух вокруг него уже становится непригодным для дыхания, записывает рецепты — рецепты всего, что нужно оставить после себя, — потому что хочет, чтобы те, кто придёт после, знали: лепёшки его бабушки существовали, они были вкусными, и когда-то в мире было достаточно спокойно, чтобы заботиться о вкусе еды.

Я переписываю этот рецепт трижды, от руки, и до конца не понимаю зачем, пока не приходит осознание. Думаю, дело вот в чём: галактика, убивающая целый мир, всегда будет хранить отчёт об этом убийстве в своих судах и тайных протоколах. Я хочу убедиться, что кто-то где-то тоже хранит память о хлебе, что мы — не просто жертвы преступления, а прежде всего народ, который пёк вкусный хлеб, учил детей музыке и по-доброму спорил о том, как принимать незнакомцев, и что именно это — не серость, не голод, не жатва — то, что я вынесу из этой тьмы.

В холоде этой комнаты я даю себе клятву, и это первая клятва за долгие годы, которая направлена на жизнь, а не на смерть: правда выйдет наружу, чего бы мне это ни стоило. Если я погибну в этих руинах, правда покинет их без меня. Мой клан узнает, что с ним сделали. В конце концов они смогут оплакивать то, что действительно заслуживает скорби, а не самих себя.

Комната содрогается. С потолка, который не шевелился уже триста лет, сыплется пыль. Надо мной, приглушённые камнем и временем, раздаются первые выстрелы, и я понимаю, что Йорек добрался до города, понимаю, что загрузка ещё не завершена, и начинаю очень быстро и хладнокровно прикидывать, как выиграть необходимое время.

Глава 29 Алтея

Люди Йорека заявляются шумно, и это их главная ошибка, потому что в таких древних руинах шум — это смертный приговор. Я понимаю это раньше, чем они.

Я всю жизнь провела среди мёртвых конструкций, научившись различать, какие из них прощают ошибки, а какие — нет. Этот город не прощает. Каждый выстрел, сделанный наёмниками Йорека, обрушивает куски потолка, который триста лет только и ждал повода обвалиться. Они этого не понимают: они охотники, а не собиратели. Охотник ищет добычу, а собиратель — то, что вот-вот убьёт их обоих.

Поэтому я перестаю убегать и начинаю использовать город против них.

Я тащу Кэйлиса за собой на верхние уровни галереи — туда, где всё держится на честном слове, где мой глаз сразу отмечает конструкции, готовые рухнуть от малейшей вибрации. Даю передовой группе Йорека заметить нас, позволяю им следовать за нами, а когда они растягиваются вдоль колоннады, которую я уже «прочитала» как аварийную, закладываю взрывчатку в несущую балку, на которой та держится, и обрушиваю тысячелетний слой камня между ними и архивом, отрезая половину отряда от остальных.

Вторая половина адаптируется быстрее, чем мне хотелось бы. Они перестают сбиваться в кучу и начинают двигаться парами, прикрывая друг друга. Один из них берёт на прицел Кэйлиса, и у меня есть лишь доля секунды, чтобы толкнуть его в сторону упавшего постамента, прежде чем пуля прошивает воздух там, где только что была его голова. Ответный огонь превращает постамент в груду щебня. Кэйлис дрожит.

— Я инженер, — мямлит он извиняющимся тоном, как будто ему положено справляться лучше. — Я ремонтирую корабль. Я не… это не…

— Тебе не нужно с ними драться, — уверяю я, увлекая его за собой в узкий технический проход, куда охотникам не пролезть из-за габаритов. — Просто помоги мне «читать» здание. Оно само с ними разберётся.

И оно разбирается. Теперь я понимаю эти конструкции так же хорошо, как всегда понимала «мёртвые» сооружения: какая балка — несущая, а какая — лишь декор; где пол — это пол, а где — крышка люка над трёхсотфутовой пропастью, которую кто-то забыл нанести на карту. Я веду людей Йорека по этим крышкам. Позволяю им думать, что они обходят нас с флангов, и выманиваю на галерею, которая уже три века не является галереей, а лишь воспоминанием о ней, поддерживаемым ржавчиной и привычкой. Когда все охотники оказываются на ней, я выбиваю последнюю надёжную опору, и вся конструкция складывается, с оглушительным грохотом обрушиваясь во тьму вместе с ними. Они кричат, а город поглощает их так же, как поглощал всё, что приходило сюда брать, а не оплакивать.

По идее, я должна сочувствовать, но я просто чувствую себя девчонкой, которая всю жизнь училась определять, какая часть умирающего мира может убить, и наконец-то получила возможность решать, кто где окажется, когда всё рухнет.

— Ты только что похоронила шестерых, — вытаращив глаза от ужаса, говорит Кэйлис и помогает мне отряхнуться от пыли.

— Они пришли сюда, чтобы похоронить всех нас, — отвечаю я, уже изучая следующую конструкцию. — Их послала Даксира. Я хочу знать, где она.