— Она боится, — заявляю я в тишине, достаточно громко, чтобы услышали на всём мостике. Все смотрят на меня. — Послушайте её. У неё шесть кораблей, у нас — один, а она всё ещё торгуется. Она могла открыть огонь в ту же секунду, как зажала нас в тиски, но не стала. Потому что взрыв уничтожит архив, а ей этого нельзя допустить — ей нужно, чтобы он остался цел, чтобы она могла похоронить его там, где он будет лежать вечно. — Я подхожу к креслу Сарена. — Даксира боится не технологий. Она боится, что правда выйдет наружу. Что бы ни было в этих записях, оно не просто очищает ваше имя — оно выносит ей приговор. Ей и тем, на кого она работает, и этот список настолько длинный, что она пролетела через всю карту до самого края, чтобы лично убедиться, что всё останется в тайне.

Выражение лица Даксиры не меняется, и это доказывает мою правоту. Когда растёшь в таких условиях, как я, учишься читать отсутствие эмоций как самый верный признак.

Сарен поднимается с кресла. Он не смотрит на экран. Он смотрит на свой клан, на вырезанные на стенах имена, на меня.

— Она предлагает вам выживание, — сообщает капитан на общем языке, чтобы Даксира слышала каждое слово. — Я предлагал вам выживание одиннадцать лет. Это всё, что я когда-либо вам предлагал, и я ошибался, думая, что этого достаточно. Сегодня я предлагаю вам кое-что другое. — Он кладёт ладонь на ближайшее вырезанное имя. — Причину. Мы не пали сами. Нас столкнули, и те, кто это сделал, сейчас слушают нас на этой частоте, дрожа от страха перед восьмьюдесятью мародёрами на разбитом корыте, потому что мы держим единственное оружие, которое они так и не смогли уничтожить: то, что произошло на самом деле. Я не променяю это на ещё одну тихую смерть. Лучше мы закончим громко и честно, чем проживём ещё год, оставаясь той ложью, которую они из нас слепили.

Мгновение — тишина. Затем Ваша делает шаг к капитану. Потом Кэйлис. Потом Корра, старые бойцы и молодёжь, пока весь мостик (да и весь корабль, понимаю я, глядя, как загораются внутренние индикаторы палуба за палубой) не делает свой выбор, и никто из них не выбирает сдаться.

Даксира вздыхает — как женщина, разочарованная бестолковым учеником.

— Что ж, громко, так громко, — ухмыляется она, обрывает связь, и её флот приходит в движение.

Когда связь обрывается и единственным звуком остаётся гул корабля, готовящегося к своей шумной гибели, один из ветеранов подходит к капитанскому креслу — тот, кто служил с Сареном ещё до того, как я появилась на свет, чьи рога стёрлись до обрубков, а голос несёт в себе тяжесть каждой битвы, которую он пережил. Он не оспаривает приказ. Ему просто нужно спросить об этом вслух, ради всех остальных.

— Нас восемьдесят, капитан, — тихо говорит старик. — Если честно… стоит ли она восьмидесяти наших жизней?

Сарен не вздрагивает и не лжёт — только поэтому его слова имеют вес.

— Нет, — отвечает он. — Это не стоит восьмидесяти наших жизней. Ничто не стоит. Именно поэтому они смогли сделать с нами то, что сделали: всегда находился кто-то, готовый назвать наши жизни «допустимой ценой», «справедливой платой», «разумным обменом». Я был этим кем-то. Одиннадцать лет я стоял там, где сейчас стоите вы, занимался этой арифметикой и называл это командованием. С меня хватит. Мы не отдадим восемьдесят жизней за архив. Мы потратим столько, сколько потребуется, чтобы перестать быть теми, чью жизнь можно купить за бесценок — кем угодно и когда угодно. Между этими двумя вещами есть разница, и сегодня ночью я хочу, чтобы каждый из вас прочувствовал её всем своим существом.

Старый вояка долго смотрит на него — на капитана, который десять лет учил его достойно принять смерть, а теперь просит сделать нечто куда более трудное, — затем один раз ударяет кулаком по палубе — этот старый жест, означающий согласие и принятие присяги, — и без лишних слов возвращается на свой пост. Больше никто не задаёт вопросов. Не потому, что страх покинул корабль (я чувствую его вкус в переработанном воздухе, густой, как дым), а потому, что их капитан спустился в этот страх, встал рядом с ними и не стал делать вид, что не боится. И теперь я понимаю: только это и превращает напуганных людей в храбрецов.

Глава 34 Сарен

Я произнёс сотни речей перед сотнями сражений, и в каждой из них звучало одно и то же обещание, облечённое в разные слова: умереть достойно. Это единственное обещание, которое когда-либо мог дать капитан Жнецов. Сегодня я отказываюсь от него.

— Сегодня мы не будем умирать достойно, — сообщаю я экипажу по всем каналам сразу, пока рулевой выжимает из наших израненных двигателей всё, на что они ещё способны. — Одиннадцать лет я требовал от вас этой жертвы, и вы всегда находили в себе мужество исполнить мой приказ. С меня хватит. Сегодня я прошу, чтобы вы сделали кое-что посложнее. Я хочу, чтобы вы сражались как народ, который намеревается выжить, — как будто будущее реально, как будто в нём есть дочери, как будто песни из того архива будут петь те, кто ещё даже не родился. Сражайтесь так, словно вы в это верите. Я знаю, это единственное, чему я вас никогда не учил. Я и сам только учусь. Мы освоим это под огнём — так, как наш вид учился всему остальному.

Это вряд ли сработает. Экипаж не может избавиться от трёхвекового фатализма[8] за одну вахту. Но они неделями наблюдали, как человек переставал их бояться, как капитан превращался из памятника в живого мужчину, как мёртвый мир запел среди руин, — и где-то в глубине души почва ушла из-под ног у каждого из нас. Моей речи не нужно вести их далеко: они уже сдвинулись с места.