Я нахожу её так же, как нахожу всё остальное — следуя за ценностью. Через пробудившиеся системы города тянется зашифрованный командный канал, выведенный далеко за пределы мёртвой зоны. Когда я подключаюсь к нему через найденный ретранслятор, слышу голос, который слышала лишь однажды — на Армстронге, в тот день, когда вся моя жизнь превратилась в чужую шахматную партию. Даксира. Она руководит охотниками с безопасного расстояния — как руководит всем: никогда не пачкая рук и не рискуя собой.

— Её даже нет в зоне, — сообщаю я Кэйлису, и внутри меня что-то сжимается от ясности и решимости. — Она подожгла меня, как фитиль, и стоит в стороне, наблюдая, как я горю, как всегда. Она думает, что в безопасности, потому что далеко отсюда.

В этот момент её голос, мягкий, как разлитое масло, пробивается в наш канал; конечно же, она всё это время слушала.

— Курьер подала голос, — с притворным восхищением произносит Даксира. — А я всё гадала, додумаешься ли ты когда-нибудь. Ты всегда была находчивой. Именно поэтому так удобно было пустить тебя в расход.

Я даю ей выговориться. Болтовня ей ничего не стоит, а мне показывает, что она по-прежнему верит, будто я — вещь, которую можно заставить дрожать, просто глядя на неё. Пока она наслаждается звучанием собственного голоса, я перестраиваю защитную систему города — древние орудия, мимо которых нас провёл Сарен, — пробуждаю их трёхсотлетний инстинкт убивать и направляю на цели, которые я им задаю.

— Давай покажем ей, что этот город сам решает, кто здесь в безопасности.

Руины откликаются. Не должны — я не ишани, моя кровь для них ничего не значит, — но Кэйлис пропускает мои команды через авторизацию Сарена, и мёртвые орудия оживают, разворачиваются на корабли Йорека во тьме. Охота внезапно превращается в бойню, где жертва и охотник меняются местами.

И всё это время, под этим всем, город вокруг нас рушится. Я исчерпала терпение самой конструкции. Где-то внизу Сарен всё ещё вытягивает правду из тьмы, и я должна продержаться до тех пор, пока он не закончит — в здании, которое я сама уговорила рухнуть.

Глава 30 Сарен

Потолок обваливается, и я не оставлю никого под этими обломками. Таково моё решение — первое, принятое не на основе холодных расчётов допустимых потерь.

Загрузка завершена. Архив, содержащий правду о моём народе, готовую покинуть это место, теперь находится в ядре и трёх резервных копиях, созданных Кэйлисом. Прежний Сарен — тот, кто каждый день своей жизни словно ходил по гробнице, ожидая, когда крышка захлопнется, — уже торопился бы обратно на корабль и счёл бы любую смерть позади всего лишь платой за правое дело. Я слишком долго нёс это существо внутри себя, а теперь оставляю его здесь — среди пыли и забвения хранилища.

Я возвращаюсь в разрушающийся город и вытаскиваю членов своего экипажа, одного за другим: молодого, придавленного рухнувшей балкой, освобождаю рывком, издавая звук, от которого у всей галактики кровь стынет в жилах, и выношу на руках; старика, отрезанного обвалом, откапываю голыми руками, ведомый решением больше не позволить отнять у нас ни одного имени ради тех, кто всё равно никогда не станет нас оплакивать.

Команда видит, как действует её капитан: видит, как я поднимаю тяжёлую балку, придавившую юнца, издав при этом самый душераздирающий звук, которому меня научила галактика, и выношу раненого; видит, как голыми руками прокладываю путь через завал к старику, уже смирившемуся со смертью, и отказываюсь это допустить; видит, как снова и снова возвращаюсь в здание, буквально пытающееся нас похоронить, ради тех, кого прежняя арифметика выживания записала бы как «допустимые потери» и оставила бы погибать.

Мой клан шёл за мной одиннадцать лет, искренне веря, что их капитана ничто не сдвинет с места. Теперь они следуют за мной, потому что увидели, что я могу быть другим, — а за капитаном, которого можно переубедить, легко отправиться куда угодно, а не только в могилу.

Дважды под нами проваливается пол. Дважды мы теряем кого-то в непроглядной бездне, и я чувствую каждую потерю так, словно в тот самый миг на моём сердце выжигают чьё-то имя, но не останавливаюсь, ведь остановка — самый верный способ увеличить число погибших. Экипаж замечает и другое: их капитан будет горевать позже, тяжесть этого груза ляжет на его плечи после, но он не отдаст ни одной живой души ради того, чтобы позволить себе роскошь оплакивать потери сейчас. Думаю, это первый урок того, каково это — идти за капитаном, который решил, что его народ должен выжить. Команда, годами следовавшая за мной в пустоту, веря в мою непоколебимость, теперь идёт следом по обратной причине, и мы движемся быстрее страха, потому что больше не спасаемся бегством от смерти. Мы несём то, что стоит дороже наших жизней, — в этом и есть разница, которую чувствует мой экипаж.