Мы пробираемся внутрь небольшой группой — Сарен, Ваша, Кэйлис и я — через пролом в боковой стене города, в зал настолько огромный, что свет наших фонарей теряется, не достигая потолка. И как только Сарен переступает порог, город узнаёт его. Впереди, панель за панелью, расцветает свет, прокладывая путь к самому сердцу руин, а гул в стенах меняется, превращаясь в нечто, что я могу назвать только приветствием.

— Он его считывает, — выдыхает Кэйлис. У него в руках сканер, пальцы дрожат. — Генетический маркер. Город целиком настроен на кровь ишани. Капитан, вы только что… вы зажгли свет впервые со времён падения.

Зал переходит в галереи, и они полны. Не телами — искусством. Скульптуры, фрески, музыкальные инструменты, библиотеки из кристаллов, которые начинают вибрировать, стоит лучу фонаря коснуться их, мемориальная колоннада, где на одной изогнутой стене высечены десять тысяч имён. Ваша останавливается перед ней и застывает так неподвижно, что я пугаюсь, не случилось ли чего, но потом понимаю: она ищет имя — рефлекс женщины, которая всю жизнь прикладывала ладонь к стенам мертвецов. Она находит его — какого-то предка, какую-то ветвь рода, просуществовавшую достаточно долго, чтобы дать ей жизнь. Ваша прижимает ладонь к надписи, и плечи её вздрагивают — один раз. Кэйлис очень старательно делает вид, что увлечен изучением показаний сканера.

В боковой галерее я нахожу инструмент, для которого у меня нет названия: каркас из кристаллических стержней, натянутых чем-то тоньше проволоки. Когда свет моего фонаря падает на него, инструмент поёт — одна чистая, протяжная нота наполняет мёртвый зал и не смолкает. Звук, запертый в кристалле три столетия назад, ждал лишь света, чтобы вырваться на волю. Кэйлис бледнеет.

— Струна памяти, — шепчет он. — Элсин говорил, что они существуют. Сыграешь на ней однажды, и она хранит мелодию вечно. Эту ноту, Тея, кто-то сыграл. Кто-то настоящий, из плоти и крови, сидевший прямо здесь.

И вот мы вчетвером стоим в гробнице и даём давно умершему музыканту доиграть свою последнюю ноту, и никто из нас не пытается скрыть, что это делает с нашими лицами.

Я осматриваюсь своим взглядом мусорщика — взглядом, который привык оценивать стоимость вещей, — но на этот раз не вижу ничего, что можно было бы продать. Я вижу народ. Живой, прекрасный, миролюбивый народ, запечатлённый собственными руками в расцвете своего величия. Я думаю о сером, израненном экипаже «Пустого удела», и мне хочется привести сюда каждого из них и сказать: «Взгляните, посмотрите, откуда вы родом, посмотрите, что они не смогли выжечь из вас дотла».

Но ломает нас всех галерея, которую находит Кэйлис (хотя никто из нас не произносит слово «сломлен» вслух). Это низкая комната в стороне от главного зала, потолок давит, фрески уменьшены в масштабе, и я не сразу понимаю, почему пропорции кажутся странными, а когда понимаю — жалею, что поняла. Это детская. Зал для детей. Стены покрыты маленькими отпечатками ладошек, вдавленными в мягкий камень, а потом обожжёнными, чтобы сохранились. Сотни отпечатков, похожих на те, что человеческие дети оставляют краской в игровой комнате, только эти продержались триста лет. Над отпечатками — сами дети ишани, нарисованные кем-то, кто явно их любил: круглолицые, с мягкими рожками, смеющиеся. Ничего общего с серыми, закованными в броню существами, в которых позже превратили их потомков Пустоши. Они прекрасны. Обыкновенны. Прекрасны, как все дети, — и именно это делает то, что с ними сотворили, непростительным.

Сарен замирает в дверном проёме и не заходит внутрь. Я видела, как этот мужчина, не сбавляя шага, проходил сквозь шквальный огонь, вакуум и толпы мертвецов, но он не может заставить себя переступить порог комнаты, полной детских ладошек.

— Вот кем мы были, — еле слышно произносит он, и в его голосе звучит то, чего я никогда раньше не слышала. — Прежде чем кто-то решил, что добродушный народ, пользующийся устаревшими технологиями, — это пустая трата ценного ресурса. Эти ручки… эти маленькие ладошки… Каждый ребёнок Жнецов, рождённый уродцем на корабле во время голода, каждый, кого мы потеряли, потому что холод перебил нас быстрее, чем мы могли себя прокормить, — все они ведут начало от выбора, который кто-то сделал, чтобы уничтожить эти ладошки.

Наконец Сарен входит в зал и прижимает свою огромную серую ладонь к одному из маленьких обожжённых отпечатков — она накрывает сразу четыре — и замирает так надолго. Я подхожу и встаю рядом, прижимаю свою ладонь к другому отпечатку — мои костяшки, карта мелких шрамов, рядом со следами, которым так и не довелось узнать, что такое шрамы, — и мы оба молчим, потому что нет таких слов, которые сказали бы лучше, чем уже сказала стена на единственном языке, который когда-либо понадобится мёртвому ребёнку.