Потом Сарен идёт к центральному возвышению, где его ждёт консоль, древнее самого города. Как только он кладёт на неё руку, начинают открываться записи, и первый фрагмент, проецируемый огромным изображением в темноте над нами, — это не искусство.

Это предостережение. Послание на ишани, официальный стиль, из тех, что используют для вещей, которые нельзя забывать. Кэйлис переводит его истончившимся голосом:

— Всем выжившим: помните, мы не пали. Нас столкнули.

Сарен так сильно стискивает край консоли, что слышно, как стонет металл.

А на радаре дальнего действия, далеко позади нас, у самого входа в мёртвую зону, загораются датчики приближения — их много, они двигаются быстро и целенаправленно, проскальзывая мимо безжизненных орудий, путь через которые мы уже расчистили. Это Йорек. Разумеется, Йорек. Мы сами оставили ему прямую дорогу внутрь.

Глава 28 Сарен

Архив хранит память в голосах, и эти голоса принадлежат моему народу. Три сотни лет они ждут, когда кто-то нашей крови придёт и узнает всю правду.

Пока остальные удерживают верхний зал, я спускаюсь в помещение, именуемое в записях «Хранилищем». Здесь покоится весь архив целиком — не обрывки, не те фрагменты, что Элсин всю жизнь пытается склеить воедино, а целая, нетронутая память нашего мира. Я протягиваю к этому руку, и оно разливается в воздухе вокруг меня. За какой-то час я постигаю то, из-за чего мой народ заклеймили позором, и узнаю, что этот позор был ложью, внушённой нам теми, кто разжёг огонь.

Мы не скатились в гражданскую войну из-за собственной слабости — нас заставили. Записи говорят об этом прямо: в начале долгой войны внешние фракции посмотрели на миролюбивый народ, стоящий на костях древних глубинных технологий, и решили, что мирное сосуществование неэффективно. Они раздували старые внутренние разногласия, пока те не начали кровоточить. Они тайно вооружали обе наши стороны. А когда Ишана превратилась в пепел, они явились к выжившим как друзья — и загнали остатки нашего клана в Пустоши, в тот единственный уголок космоса, из которого, как они знали, нам никогда не выбраться, где мёртвые и умирающие звёзды испускают радиацию, не предназначенную ни для одного живого существа. После этого им больше не пришлось пачкать руки — Пустоши сделали всё остальное. Поколение за поколением, в голоде и муках, звёздное излучение того места переписывало нас на уровне хромосом, превращая детей наших детей в серых бронированных существ, которых галактика теперь называет Жнецами — не по случайности изгнания, а по замыслу. Само изгнание было оружием: чтобы мы превратились в нечто настолько чудовищное, что никто никогда не стал бы оплакивать нас или задаваться вопросом, чего мы лишились.

Мы не были прокляты. Нас не наказала природа за какой-то изъян в генах. Нас медленно и целенаправленно убивали, заставив поверить, что мы сделали это с собой сами.

В архиве сохранилась запись историка, последнего из тех, чей голос, надтреснутый от возраста и горя, звучал в темноте в последний день, когда вражеские «корабли-миротворцы» уже вышли на орбиту, разыгрывая «спасение».

— Они скажут нашим детям, что война была нашей виной, — пророчит голос на старом официальном языке с твёрдостью, присущей тем, кто окончательно потерял надежду. — Они скажут, что мы сгнили изнутри, что наше падение было неизбежно. Не верьте им. Мы были самыми миролюбивыми созданиями в этом рукаве галактики, и именно поэтому они не могли позволить нам сохранить то, что у нас было. Помните: до того, как вас начали бояться, вас любили. Монстр — это костюм, который они скроили для вас. Снимите его, если кто-то из вас доживёт до того момента, когда услышит эти слова…

На этом запись обрывается. Дальше — ничего. Кем бы они ни были, они остались, чтобы записать это послание, а потом тьма поглотила и их тоже, а этот костюм передавался из поколения в поколение триста лет, пока мы не забыли, что это костюм, и не стали принимать его за собственную кожу.

Я сижу в хранилище один, и на меня обрушиваются три столетия украденной правды. Долгое мгновение я не могу понять, что чувствую — горе или ярость: они пришли вместе, и у них одно лицо. Каждое имя, которое я ношу; каждое имя на каждом роге, затерянном во тьме; каждый ребёнок, рождённый искажённым; каждый голод; каждый капитан, учивший своего преемника, что милосердие — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — всё это последствия решения, принятого теми, кто, вероятно, до сих пор жив, всё ещё у власти и наживается на покое, оплаченном кровью всего моего вида.