Глава 26 Сарен

У мёртвой зоны есть цвет, которого нет в остальном космосе, и мне требуется немало времени, чтобы подобрать ему название, ведь я видел его лишь однажды — на самой старой записи, в свечении над Ишаной в день её падения. Это цвет раны, которая перестала кровоточить, потому что в ней больше не осталось крови.

Я сам встаю за штурвал. Никто не спорит. Внутри зоны звёзды выглядят неправильно: половина из них сколлапсировала[5] в тлеющие угли, а между ними дрейфуют кости войны, которую никто из ныне живущих уже не помнит, — остовы кораблей размером с города, расколотые и остывшие три столетия назад. Наши сканеры фиксируют объекты, не являющиеся кораблями, — мины[6], автоматические орудия, — защиту, которую мои предки разбросали здесь, чтобы охранять то, что находится в центре. Они по-прежнему исправно уничтожают всё, что подходит близко, хотя те, кого они защищали, давно обратились в прах.

Я веду корабль сквозь защиту так, как Алтея учила меня проходить сквозь потоки обломков, — только теперь она стоит у меня за плечом, называя вместо живых камней мёртвые орудия, считывая траектории их огня с наших приборов быстрее, чем те успевают меня предупредить. Мы теряем обшивку. Теряем антенную решётку. В середине пути неподалёку от нашего левого борта пробуждается спящая мина размером с грузовой корабль, её древние датчики с трудом выбираются из трёхвекового сна, и Корра замечает её на полвдоха раньше, чем я. Для манёвра места нет. И тогда я делаю то, чему меня научил поток камней, то, о чём Алтее не нужно говорить вслух: я глушу всё. Питание, свет, любое излучение, вплоть до тепла наших собственных тел. Мы становимся тёмными, безмолвными и мёртвыми на вид — ещё одним обломком среди множества обломков войны, и угасающий разум мины не может распознать в нас что-то живое.

Мы проплываем мимо её орудий так близко, что можно разглядеть коррозию, разъедающую корпус. Никто не дышит, пока мина не остаётся позади. Затем Кэйлис издаёт звук — наполовину смех, наполовину всхлип, — а кто-то из стариков хлопает его по плечу, и на одно нелепое мгновение мы становимся просто экипажем, которому удалось выйти сухим из воды. Мы не теряем корабль, и когда последнее орудие гаснет позади нас, мёртвая зона открывает вид на то, что была призвана охранять, и весь мостик перестаёт дышать.

Город. Не станция, не обломки. Город, огромный, разрушенный и прекрасный, дрейфующий целым сквозь тьму — башни, для которых у меня нет названий ни на человеческом языке, ни на языке жнецов; шпили, украшенные резьбой, подобной резьбе на наших рогах; руины размером с луну, которые когда-то были самым прекрасным творением девяти систем.

На мостике не слышно ни звука. Я провёл свой экипаж через голод, засады и смерти товарищей и ни разу не видел, чтобы они замолкали так, как молчат сейчас. Корра, который служит со мной с мальчишеских лет и источил свой рог почти до основания от бесконечных похорон, на которых ему пришлось побывать, подносит руку ко лбу, сам того не осознавая, — старый жест скорби, тот, что мы совершаем над телами мертвецов, — только он делает его над городом, который не застал живым. Кто-то из старожилов в глубине мостика тихо произносит слово на древнем языке, трое других отвечают ему, и я понимаю: они приветствуют руины. Приветствуют так, как приветствуют родню на похоронах, где горе и узнавание сплетены воедино, потому что каждое серое, испещрённое шрамами лицо на этом мостике смотрит на дрейфующий город и наконец видит очертания того, что было отнято у нас ещё до нашего первого вдоха на этом свете.

Всю свою жизнь я был уверен, что серость — это наша истинная суть, а прежняя красота — ложь. Город вплывает в свет наших прожекторов — огромный, терпеливый и сломленный, — и эта уверенность рушится у меня в груди, как сварной шов, не выдержавший нагрузки. Мы были этим, пустоши лишь изменили упаковку, как и говорила Алтея.

Под тремя столетиями холода, голода и унаследованного позора мы остаёмся теми созданиями, что построили прекраснейшее из творений девяти систем, а кто-то решил, что это преступление, заслуживающее медленного вымирания. И я собираюсь спуститься в эту тьму и узнать, кто, почему и что именно они посчитали своим правом отнять.

— Вот кем ты был, — тихо говорит Алтея рядом со мной. Она не смотрит на город. Она смотрит на меня. — Вот кем ты остаёшься. Пустоши просто изменили упаковку.

Я не могу ответить. Город отвечает за меня: пока «Пустой удел» дрейфует в тени, руина начинает (едва заметно) просыпаться — огоньки бегут по узорам сломанных шпилей, которые я смутно узнаю, сквозь наш корпус поднимается низкий гармонический гул. Мёртвое место тянется к первой живой крови ишани, оказавшейся в его пределах за три сотни лет, — и тянется оно именно ко мне.

Глава 27 Алтея

Шлюз открывается, являя взору подобие собора, и я на секунду забываю, что мы стоим в «гробнице».