— Расслабься, — говорит София. Она, должно быть, заметила мои побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в ветку, потому что добавляет: — Это как на американских горках.

— Ну вот и твой фильм ужасов, — бормочу я, пытаясь приготовиться к падению. — «Зомби-горки Шесть».

— Четвертая часть была лучше, — шутит она. Не думаю, что ей вообще страшно. — Ты ведь не в своем уме, да?

Стадо делает последний толчок, и ствол вырывается из земли с треском.

Черт, черт, черт…

Земля летит нам навстречу. Толпа нежити стонет и скулит на низких, грохочущих частотах. Я держусь за дерево изо всех сил, а за секунду до удара отпускаю его, чтобы не быть раздавленной под его весом. Я лечу кувырком по вытоптанной траве и грязи. Зубчатое надгробие задевает мое бедро, и боль пронзает меня.

На мгновение я могу только лежать неподвижно. Из меня вышибло дух, воздух застрял в глубине легких. Паника охватывает меня. Я не могу дышать…

Но затем вдох прорывается, и я втягиваю воздух полными легкими.

Когда я поднимаю взгляд, я вижу, что София приземлилась кувырком. Кролик вылетает из кустов, чтобы не быть раздавленным, и дуб с грохотом обрушивается на камни, грязь и надгробия. Обломки забрызгивают нас обеих. Но когда мы встаем…

Могучий дуб упал всего в нескольких футах перед воротами, заперев всех мертвецов в границах кладбища. Они скулят и стонут, карабкаясь друг на друга, пытаясь выбраться. Пытаясь добраться до битвы, всё еще ведущейся на ярко освещенном поле. Но они неподвижны, буксуют на месте.

Мы с Софией обмениваемся взглядами, в которых читаются усталость, боль и триумф, прежде чем начать кромсать массы. Мои кинжалы прорезают гнилую плоть и сохнущие кости, обвисшие глотки и пустые внутренности. Я сглатываю рвотные позывы. Софию тошнит от вони. Но мы продвигаемся вперед, уничтожая их с той тактильной точностью, которая есть только у охотников.

Я собираюсь сказать Софии, что мы сделали здесь достаточно и нам пора идти на поле на помощь, когда весь свет гаснет. Каждый фонарь в кампусе. Фонари на кладбище, люминесцентные прожекторы стадиона, маленькие лампы вдоль булыжной дорожки снаружи. Вся школа погружается в удушающую ночь.

В слишком густом тумане не видно звезд. Но луна висит в небе так, будто придавливает его, шире и желтее, чем я когда-либо видела. Темнота только подчеркивает её огромность — внушительную, карающую, доминирующую в ночи. Когда кампус залит жидкой чернотой, мои другие чувства обостряются. Нос наполняется землистым запахом грибов и мха, смешанным с мускусом гниющей человеческой плоти. Наверху ритмично ухает сова.

Я провела половину жизни, рыская в темноте, охотясь на существ, которые делают ночь своей игровой площадкой. И всё же это не сделало меня бесчувственной к той истинно человеческой тяге к свету, теплу и людям. Стоны существ, которые хотят меня сожрать, их ногти, скребущие словно когти, светящиеся глаза, которые мигают и мелькают в зарослях… Кровь слишком громко пульсирует в ушах, и у меня возникает унизительный инстинкт потянуться за рукой Софии, будто мне пять лет и она — Нора или кто-то в этом роде.

А потом крики прекращаются. И стоны. И звук металла, рассекающего старую, изношенную плоть.

Когда свет в кампусе снова включается, все зомби — это снова просто мертвые тела. Наваленные кучами на земле, лежащие друг на друге под странными, неестественными углами. И декан Дрисколл, идущий к нам…

Я чуть не подпрыгиваю на фут от этого зрелища. Он покрыт паутиной и пеплом, на его татуированной руке серьезная рана, которую он зажал куском ткани, оторванным от рубашки. Он держит то, что похоже на остатки раздробленного человеческого черепа. Предмет-источник, я уверена.

Он осматривает поваленное дерево.

— Хорошая работа.

— Спасибо, — выдыхает София. — Это была идея Вив.

— Ну и первый месяц у вас, детишки. — Дрисколл хмурится, глядя на предмет в своей руке, а затем позволяет черепу рассыпаться на землю, вытирает остатки человеческих останков и кровь об рубашку и протягивает руку каждой из нас. — Нам повезло, что вы обе здесь. Вы спасли жизни сегодня ночью.

У меня возникает ощущение, что за образом большого и страшного чернокнижника может скрываться тихий, одинокий и, возможно, даже неловкий человек.

— Декан Дрисколл, — раздается пронзительный голос с другой стороны дерева.

Профессор Лизетт, закутанная в плащ, перебирается через упавший дуб и груды трупов с кривой усмешкой.

— Господи Иисусе, — бормочет она.

— Всё кончено, — говорит декан Дрисколл Лизетт. — Вив и София об этом позаботились.

Лизетт прищуривается, глядя на нас, и вдруг я чувствую себя как в начальной школе, когда тебя вот-вот отправят в кабинет директора. То, как она смотрит на меня… Странное напряжение сковывает мое тело. Это слишком знакомо. Быть разочарованием.

— Пора вам, девочки, уходить, — командует Лизетт, её лицо мрачно под тусклым светом фонаря.

Лицо Софии вытягивается.

— Но…

— Уходите, — отрезает Лизетт. — Вы сделали достаточно.