— А потом моя мама направила свою душевную боль на то, чтобы сажать людей за решетку. Она была волонтером в совете в Лете, где мы выросли, пыталась улучшить район и всё такое. После смерти отца она пробивала себе путь наверх и в итоге баллотировалась на пост окружного прокурора. Шикарная новая работа означала шикарный новый город, поэтому она перевезла нас через холм в Геспериды, и теперь она, возможно, встречается с Каспаром Харлоком.

— Каспаром Харлоком? Тем парнем, который владеет всеми новостными сетями? Когда он на экране, мои родители швыряют пульт ему в лицо.

Я бы хотела швырять в него вещи в реальной жизни.

— Он финансирует предвыборную кампанию моей мамы на пост мэра. В которой сейчас помогает и моя сестра Нора, когда не руководит своей безумно успешной и пафосной некоммерческой организацией. Вся моя семья идеальна, как на стоковой фотографии. Её жена, мой парень…

— «Идеально» звучит как шифр для слова «на таблетках».

Я фыркаю.

— Они просто все такие… нормальные. И успешные. И счастливые.

София делает вид, что засыпает, а затем резко просыпается.

— Ужас. Судьба, которой я бы не пожелала даже самому гнусному из девиантов.

— Твоя очередь, — говорю я ей, теребя застежку медальона и стряхивая крошки с колготок. Мне немного неловко из-за того, что я так разоткровенничалась.

— Выросла в своего рода религиозном маленьком городке у моря. Молодые родители-хиппи были бунтарями и родили меня — о ужас — вне брака. Они не были похожи на родителей всех остальных, и это вдобавок к тому, что они были охотниками. Уверена, мне было за это немного стыдно… — София пожимает плечами, и её длинные волосы каскадом спадают с обнаженного плеча на спину. — Но они любят друг друга до тошноты. Вероятно, сильнее, чем меня. Мы пережили бурю, и люди смирились. Я проводила так много времени одна, потому что они всегда охотились вместе. Если у меня и есть травма, то это моя вина, а не их.

Я не настаиваю, потому что не хотела бы, чтобы она давила на мою слезливую историю, но мне любопытно. О какой травме она может говорить?

Очередной беспощадный захват на поле заставляет толпу вскочить на ноги прежде, чем София успевает сказать что-то еще. Я пытаюсь разглядеть, что происходит, но не могу разобрать, кто кого сбил. Множество клюшек для лакросса отброшены в сторону, и игроки обеих команд всё быстрее и быстрее спешат к месту потасовки. Я ищу крупную фигуру Эллиота и его волнистые волосы, но безуспешно.

— Что происходит? — спрашиваю я. Драка, что ли?

София ничего не отвечает, её глаза прикованы к полю внизу. Это должно было стать моим первым знаком. Заметка для себя: когда София беспокоится, тебе тоже стоит беспокоиться.

Вместо этого я не чувствую опасности, пока душераздирающий крик не прорезает ночь.

Затем всё происходит одновременно — кого-то двумя рядами ниже нас сбивают с ног, и их падение валит еще человек шесть. Чипсы и банки с газировкой взлетают в воздух, как конфетти из пушки. Мы с Софией обе инстинктивно пригибаемся, а на поле я слышу рев студентов и учителей, инструктирующих детей эвакуироваться и защищаться, но он заглушается хором стонов чего-то другого. Что бы это ни было, звучит так, будто их там сотни.

— Беги, — говорит мне София.

Дополнение к заметке для себя: когда София беспокоится, нужно валить отсюда к чертовой матери.

Когда я была молодой и чересчур рьяной маленькой охотницей — вероятно, просто в восторге от того, что у неустанной жестокости внутри меня есть не только имя, но и цель, и эта цель была связана с чем-то особенным, что я могла делать вместе с отцом, — он говорил мне снова и снова: «Ты должна знать, с чем сражаешься, чтобы победить». Профессор Донмер выразилась еще яснее: «Первый шаг в охоте — это исследование».

Как бы там ни было, у нас с Софией один и тот же инстинкт — мы срываемся на бешеной скорости. Не вниз к хаосу, чтобы помочь — если в чем я и не сомневаюсь относительно Эллиота, так это в том, что он умеет драться, — и не прочь спасти свои шкуры, а вверх по трибунам, чтобы лучше рассмотреть, что именно происходит. Но на поле внизу я вижу только зону боевых действий. Кровь, конечности, тела…

Сначала я думаю, что погибло по меньшей мере пятьдесят студентов. Я представляю, как Верховный Тан своими раздвоенными копытами раздавливает череп Эллиота, как леденец, и меня чуть не тошнит.

Иногда в разгар катастрофы смертные не могут воспринимать всё сразу. Невозможно видеть, слышать и говорить одновременно — в их организмах слишком много адреналина. У их тел остается место только для одной единственной цели: выжить. Но у охотников другая единственная цель: убить.

А это значит, что я воспринимаю всё и быстрее, и медленнее одновременно. Я чувствую запах богатого железом привкуса крови в ночном воздухе, смешивающийся с краской из баллончика на поле и булочками для хот-догов. Я слышу крики агонии, хрипы усилий при взмахах мечей, прерывистое дыхание Софии рядом со мной. И я ясно вижу поток трупов, несущихся к полю для лакросса с кладбища Харкера, которое находится всего в десяти ярдах.