Проследив за тем, как она выскальзывает из зала, я задумчиво провел ладонью по подбородку.

В этом городе точно не заскучаешь.

Глава 10

Гордыня. Зависть. Алчность.

Данте называл их тремя искрами, способными зажечь человеческое сердце.

Я долго искала свою. Может, это была гордыня — уверенность, что мне позволено больше, чем остальным. Возможно, алчность — желание получить то, что никогда мне не принадлежало. Или же зависть, ведь кто-то мог изменить человеческую судьбу, а я — нет.

Самое страшное в человеке не то, что горит внутри него.

Самое страшное то, как быстро он учится называть этот огонь светом.

Данте провел человека через Ад, но почти нигде не говорил о смерти так, будто она была самым страшным наказанием.

Наверное, потому что смерть никогда не была для него концом.

Меня всегда занимало другое: почему живые так отчаянно боялись того, что однажды неизбежно случится с каждым? Ведь души продолжали говорить, помнить, любить и ненавидеть. Их тела исчезли, но они продолжали существовать в бесконечном небытие.

Может быть, смерть отнимала не человека. Может, она отнимала только возможность изменить то, кем этот человек уже стал.

Но знаете, что было хуже?

Каждый раз, когда человек умирал, мир продолжал существовать. Города оставались на месте. Машины проезжали мимо. В окнах зажигался свет. Кто-то смеялся, кто-то спешил домой, кто-то даже не знал, что в этот день чей-то путь закончился.

И в этом была самая страшная часть смерти.

Не тишина.

Равнодушие мира после нее.

Данте писал о тех, кто оказался в Аду, и каждому находил место среди последствий собственных поступков. Будто сам Ад был огромным зеркалом, в котором человеку некуда было спрятаться от самого себя.

Иногда я думала, что настоящий Ад начинается именно там. Не после смерти, а в тот момент, когда ты остаешься наедине с собой и больше не можешь притворяться, что не знаешь, кто ты.

Я знала.

И, пожалуй, поэтому смерть никогда не пугала меня так сильно, как жизнь.

Жизнь оставляла выбор.

Смерть — уже нет.

В ноябре Протей дал мне следующее имя. Худшее, что мог сделать убийца, это поддаться эмоциям, поскольку когда ты переставал сохранять хладнокровие, то совершал ошибки.

Нужно быть сосредоточенным, чтобы сделать всё идеально и не оставить полиции улик.

Последнее время моя концентрация давала сбои.

Протей продлил период охлаждения, поэтому меня буквально потрясывало от жажды убивать. Я чуть не сорвалась и не выбрала цель сама, но в глубине души понимала, что если переступлю эту черту, обратного пути не будет.

Я стану таким же монстром, как они. Если уже не стала.

Поэтому я ждала.

Ждала, ждала, ждала...

Пока в почтовый ящик не пришло его письмо.

Фауст Миллер работал надсмотрщиком в городской тюрьме «Саутсайд-Ривье», расположенной недалеко от психиатрической больницы. Я подкараулила его после смены в тихом переулке Синнерса, ведь он был таким же отбросом, как и я.

Мы с Фаустом виделись несколько раз в клубе Адриана Картрайта «Чистилище Данте», и я даже не предполагала, что этот спокойный на вид мужчина может быть причастен к событиям две тысячи второго года.

Я прижала к губам серебристый крест, оплетенный змеей, и спрятала его под толстовку.

— Тяжелая ночка, Фауст?

Выйдя из тени переулка, я сжала в руке пистолет с глушителем.

— Татум? — нахмурился он. — Что ты здесь делаешь?

Дискордия, сидящая на моем плече, предупреждающе зашипела, когда Фауст прищурился и сосредоточил внимание на оружии.

Достав из кармана толстовки яблоко, покрытое золотистой краской, я усмехнулась. Он этого не увидел, поскольку я надела красную маску.

— Знаешь, сколько дел об убийстве расследуют на нашей и вражеской стороне города? — спросила я, задумчиво подкинув яблоко. — Соотношение один к четырем. Большинство смертей в Синнерсе так и остаются нераскрытыми.

— Что тебе от меня нужно? — пробормотал он и медленно потянулся к поясу форменных брюк.

Я покачала головой.

— Нет-нет-нет, Фауст. Если не хочешь лишиться руки, держи ее на виду.

Он не послушался меня, поэтому пришлось действовать на опережение. Я выстрелила с идеальной точностью, пробив пулей его плечо.

Фауст взревел и упал на колени, прижав ладонь к кровоточащей ране.

— Сука! — прошипел он, сверля меня разгневанным взглядом, после чего посмотрел на яблоко. — Это ты, да? О тебе говорят в новостях?

— О, как приятно быть известной.

— Я прослежу за тем, чтобы меня приставили к тебе в тюрьме. — Фауст втянул носом воздух и скривился от боли. — Твои дни сочтены, шлюха. Судьба твоего папаши покажется благословением после того, что я сделаю с тобой.

Мышца на моей челюсти дернулась, и я убрала яблоко в карман.

— Так ты не отрицаешь всего, что совершил?

Он мерзко засмеялся.