Я успокаиваю её: — Это нормально. Он со всеми так делает.

— А, понятно. Потому что не думаю, что двум друзьям они понадобятся, верно?

Боже, как же я ненавижу это слово.

— Нет, не думаю.

— И двое друзей не стали бы танцевать так, как мы сейчас, — добавляет она.

— Нет, и правда не стали бы. — Я опускаю лицо, чтобы вдохнуть аромат её волос. Я медлю чуть дольше, чем нужно, и, сам не знаю как, в итоге оставляю поцелуй на её виске. — И если бы ты отодвинулась самую малость… я бы мог показать тебе, как двум друзьям целоваться не следует.

Она подавляет смешок, уткнувшись мне в грудь. Её руки начинают играть с волосами у меня на затылке; затем она пропускает пряди сквозь пальцы, сжимая их с нежностью, но в то же время с такой собственнической хваткой, какой я у нее никогда раньше не замечал.

Мы перестаем танцевать, хотя музыка всё еще играет.

В этот же миг Рори отстраняется от моей груди и поднимает лицо. Кончики наших носов соприкасаются. В том положении, в котором мы замерли, солнце падает на нее справа, заливая её фигуру золотистым светом. Её светлые волосы кажутся эфирными. Она кажется нереальной.

Как раз в тот момент, когда я решаюсь поцеловать её, она поворачивает голову к французскому окну. Огромная улыбка расцветает на её лице, когда она соединяет все точки воедино, и картина обретает окончательную форму.

— Chacun voit midi à sa porte, — шепчет она.

Каждый видит полдень у своей двери.

Больше ничего не добавляя, она поворачивается ко мне, приподнимается на цыпочках и целует меня первой. Этот жест застает меня врасплох настолько, что я замираю как вкопанный. Не могу сразу же ответить на него.

Я сильно зажмуриваюсь, а затем приоткрываю её губы, чтобы действительно показать ей, как два друга не целуются. Крепко сжимаю её в объятиях, прижимая к себе так, словно хочу сделать её частью самого себя.

Я отрываюсь лишь для того, чтобы прошептать прямо в её губы: — Я никогда не хотел быть твоим другом.

— Я тоже, — признается она.

— Я пытался, но… мне было невозможно не влюбиться в тебя. Ты словно создана специально для того, чтобы я тебя любил, — тяжело дыша говорю я, всё еще опьяненный поцелуем и этим моментом.

Она едва заметно улыбается — возможно, из-за моего признания, а возможно, потому, что песня Элвиса продолжает играть на повторе и чертовски точно подходит к тому, что я ей сказал.

— Тогда продолжай меня целовать и давай перестанем быть друзьями, — приказывает она.

И мы так и остаемся стоять и целоваться возле нашего окна, выходящего на полдень.

ИГРА РАЗУМА. Афина

Глава 1. «Я ХОЧУ ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ И ПЛАТЬЯ В ЦВЕТОЧЕК»

Богиня мудрости, войны и искусств, любимая дочь Зевса, Афина была самой мудрой и бесстрашной среди богов Олимпа. Зевсу предсказали, что его собственный ребёнок отнимет у него трон, подобно тому как сам он отнял власть у своего отца Кроноса. Поэтому, когда Метида забеременела, он проглотил её, и Афина родилась из его головы — уже взрослой и облачённой в доспехи.

Афина, тринадцать лет

— Гермес, я тренирую тебя уже почти пять лет и до сих пор ни разу не видел от тебя нормального джеба. А джеб — одна из первых вещей, которым учатся, — раздаётся глубокий голос Диомеда.

Джеб и правда один из самых первых ударов, которым учит тренер по боксу, и заодно один из самых простых. Это всего лишь быстрый удар передней рукой, а прямой задней — другой.

Диомед — наш личный тренер по боксу с тех пор, как нам исполнилось девять. Афродита единственная не занимается этим спортом, потому что у папы на неё другие планы. Она у нас нежный цветочек и должна посвящать себя «женским занятиям».

Я тоже девочка, но со мной обращаются совсем иначе. Мне нельзя отращивать такие же длинные волосы, как у неё, хотя я часто представляю, как они доходят мне до талии и закрывают всю спину. Мне нельзя носить цветные платьица в цветочек, как те, что висят у неё в шкафу, потому что мне полагается одежда менее легкомысленная и более простая. Я часто тайком пробираюсь в её комнату и провожу пальцами по тканям. Мне не разрешают играть в куклы, но я часто разглядываю куклу сестры — с длиннющими чёрными косичками и в белом платьице.

Мама утверждает: если каждый день повторять себе, что на самом деле мне всё это не нужно и меня устраивает то, что мне навязывают, в конце концов я обману собственный мозг и убежу себя, что ни по чему из этого не скучаю.

Я усвоила, что, когда я слушаюсь папу, его глаза загораются чувством, которое он называет «гордостью». Когда я делаю то, чего он хочет, он хвалит меня: «Умница, Афина, я тобой горжусь». И мне хорошо, когда он мной гордится, даже если я делаю совсем не то, чего хочется мне самой.