— А теперь немного блеска для губ! — щебечет она. Потом отступает на шаг, чтобы меня рассмотреть. — Тебе очень идёт этот оттенок. Выглядит как естественный румянец на щеках.

Я едва заметно улыбаюсь, смущённая комплиментом. Мне их почти никогда не говорят. Папа приберегает их для неё, а мне достаются похвалы за ум и за то, какая я быстрая в бою. Мне и они очень нравятся, но… я снова задаюсь вопросом: почему нельзя быть сразу разной? Разве это так неправильно?

Я позволяю ей нанести тонкий слой блеска и на мои узкие губы. Закончив, она отходит в сторону, чтобы я могла посмотреть на себя в зеркало. Мне безумно нравится увиденное, настолько, что я слишком долго улыбаюсь собственному отражению и тут же чувствую себя полной дурой.

— Тебе идёт. Ты очень красивая, — тихо говорит Афродита.

— Ты правда думаешь, что я симпатичная?

— Ты не «симпатичная». Ты очень красивая.

От её слов у меня теплеет на сердце, потому что я считаю её самой красивой девочкой из всех, кого когда-либо видела. Она и мама прекрасны и так не похожи на меня. У обеих длиннющие светлые волосы, всегда уложенные идеальными волнами или в сложные причёски. Румяные щёки, блестящие губы и эти элегантные, женственные платья. А я… я всегда хожу с собранными волосами, такими тёмно-каштановыми, что они почти чёрные, с белой кожей и тонкими, настолько бледными губами, что выгляжу больной.

Прежде чем моя вечная грусть успевает испортить атмосферу, Афродита вприпрыжку направляется к шкафу и распахивает все дверцы, открывая мне доступ ко всему своему гардеробу. Она останавливается у секции, где висят её платья.

Глядя на меня, она смеётся, наверное, потому что у меня сейчас должны быть глаза в форме сердечек.

Моё тело двигается само, не дожидаясь никаких указаний от меня. Его тянет к цветным тканям — шёлку, хлопку, атласу, узорам из крошечных белых и голубых цветов, ромашек и красных розочек. Полоски, пастельная клетка, однотонные ткани. Летние платьица и зимние платья. Простые, на каждый день, и вечерние — для деловых ужинов, на которые отец заставляет нас ходить.

— Какое тебе нравится? Ну же, выбирай!

Мне даже думать не приходится. Есть одно платье, которому я всегда завидовала и которое всегда хотела: красное, в мелкий белый цветочек, с рукавами-фонариками и вырезом сердечком, приталенное, с более широкой юбкой чуть выше колена.

Я показываю на него, немного нерешительно.

Афродита тут же снимает его с вешалки.

— О, я его обожаю! И, по-моему, тебе оно будет безумно идти.

— Думаешь?

Я прекрасно помню её в этом платье — она выглядела в нём чудесно. Мне даже неловко его у неё забирать…

— Конечно. А теперь оно твоё!

Я отступаю назад.

— Ой, нет, нет. Я ведь даже носить его не смогу. Не хочу у тебя его отнимать…

Она, кажется, меня вообще не слушает. Расстёгивает молнию на спине и швыряет платье прямо мне в лицо. Ткань обматывает голову, полностью меня накрывая. Смех сестры слышится громко и отчётливо.

— Примерь! И положи к себе в шкаф. Я его больше не хочу.

Я иду переодеваться в её ванную, но не решаюсь посмотреть на себя в зеркало. Мне нужно, чтобы первыми меня увидели её глаза. Только она способна смотреть на меня с той добротой, которой не хватает мне самой, когда я смотрю на себя.

Когда я возвращаюсь в комнату, Афродита сидит за туалетным столиком и играет кистью для румян. Я обозначаю своё появление нарочитым покашливанием. Её светлая голова резко поворачивается в мою сторону. Рот распахивается от изумления, а в глазах снова вспыхивает тот свет, который я уже научилась узнавать и искать.

— О Боже! — пищит она. — Тебе невероятно идёт! Ты потрясающая!

Я чувствую, как лицо заливает жаром. Жестом прошу её говорить тише.

— Ты кричишь как сумасшедшая, — говорю я, не удержавшись от смешка.

Афродита продолжает выкрикивать комплименты, сияя улыбкой во все тридцать два зуба. Она шумит так сильно, что, как я и боялась, кто-то стучит в дверь, а потом открывает её. Из-за косяка показывается кудрявая голова, одна бровь поднята, взгляд настороженный.

— Что здесь происходит? — расследует Гермес.

Ну а кто ещё это мог быть, кроме этого любопытного Гермеса?

Афродита театрально и драматично указывает на меня, будто я только что завершённое произведение искусства, которое осталось лишь повесить в самом престижном музее мира.

Гермес делает вид, будто снимает очки, и медленно идёт ко мне.

— Да что, чёрт возьми, произошло? Кто эта красавица?

Не дав мне времени ответить, он берёт меня за руку и заставляет покрутиться на месте, чтобы рассмотреть со всех трёхсот шестидесяти градусов. Юбка взлетает вокруг меня, как и волосы. Мне безумно нравится ощущение юбки на теле, открытых ног, не стянутых брюками, и волос, которые падают на шею и лезут в лицо.

— Тебе нравится? — спрашиваю я.

— Я в восторге! — Он слегка мрачнеет. — Но лучше сними его, прежде чем выйдешь отсюда. У нашего отца глаза повсюду. Я даже боюсь, что в моём унитазе спрятана камера.

Точно.