Звук его голоса. Я думала, что забыла его за последний месяц. Это легкая ласка, которая касается моих волос и вызывает мурашки у основания шеи.

Он воссоздает нашу первую встречу, поэтому я подыгрываю ему: иду и сажусь на скамейку, повернувшись в его сторону.

— Ты ведь в курсе, что ты сумасшедший? — спрашиваю я.

— В курсе. Мой костюм от Dior, а я вот так его порчу…

Я улыбаюсь, хотя с земли он не может этого увидеть.

Словно прочитав мои мысли, он слегка приподнимается, опираясь на локти, и наши взгляды встречаются.

Вот он, этот взгляд. Взгляд, который появляется у Диониса, когда он разрушает возведенную им стену апатии, и его истинные эмоции выходят на поверхность.

— Bonsoir, blondinette [прим. пер.: Добрый вечер, блондиночка]. Полет прошел приятно?

— Да, если не считать Гермеса, чередующего приступы рвоты с ругательствами на французском ради тренировки произношения.

— Как всегда отвратителен.

— Итак, какие у тебя планы на эту ночь?

Он долго изучает меня из-под своих густых ресниц. Снова этот взгляд. Я не могу сдержаться и опять начинаю говорить первая.

— Помнишь, ты говорил, что задаешься вопросом, что подумала бы о тебе та девушка из Парижа, узнав, что ты стал еще хуже, чем в ту ночь, когда она тебя встретила?

Он просто кивает, скованным движением.

— Хочешь узнать?

— Смотря что это — что-то хорошее или плохое, — шутит он, хотя я улавливаю неловкость в его голосе.

Я слегка подаюсь вперед, хоть расстояние между нами всё еще слишком велико. — Она бы подумала, глядя на тебя, что это неправда. Ты не стал еще большей катастрофой, Дионис.

Его брови ползут вверх.

— Может, ты и не взял свою жизнь в руки, ладно, но ты не знаешь, что не стал хуже, потому что не видишь, какой у тебя порой бывает взгляд. Бывают моменты, пусть и редкие, когда твои глаза загораются. В них нет той апатии и равнодушия, к которым, как ты говоришь, ты привык: твой взгляд полон нежности и веселья, когда ты говоришь с моей сестрой, он был осторожным и робким, когда ты представился моей маме. И это тот самый взгляд, которым ты смотришь на меня каждый божий раз, и который я слишком долго не замечала. Я думала, что это обман, но на самом деле это глаза, полные желания и нежности.

Дионис приоткрывает рот от изумления.

— Ты не тот человек, которым себя считаешь, — заключаю я. — А самое прекрасное в том, что ты даже не представляешь, каким человеком мог бы стать.

После нескольких минут колебаний и слабой улыбки он отвечает: — Я пытаюсь это понять, шаг за шагом.

— «Шаг за шагом» привело тебя сюда, на другой континент?

Он качает головой, опуская её, возможно, чтобы скрыть еще одну улыбку. — Иногда я бываю драматичным. Я всё-таки Лайвли.

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду под этим сравнением; судя по всему, я знакома лишь с очень малой частью их огромной семьи. Но я слышала кое-какие рассказы от Лиама и Гермеса, и, признаюсь, мне любопытно.

— Что ты делал весь последний месяц? — спрашиваю я.

— Пытался понять, могу ли я стать лучше, для себя и для тех, кто меня окружает. И для тебя в том числе. Я пил, да, признаю. Говорил с матерью — больше, чем когда-либо, даже до того, как проблемы начали захлестывать меня с головой. И еще, вообще-то, я много разговаривал со Сторми.

— О чем вы говорили?

— О тебе.

— Обо мне?

— О том, как стать кем-то, кто достоин быть рядом с тобой, — шепчет он. — Как друг или кто-то больше, неважно. Хотя предупреждаю: Сторм хочет, чтобы мы поженились.

Я стараюсь не показывать никаких эмоций. — И ты понял что-то новое, чем тебе хочется со мной поделиться?

Дионис устраивается поудобнее, садясь и вытягивая перед собой ноги, скрещенные в лодыжках.

— Я понял, что хочу попытаться, даже если мысль о неудаче приводит меня в ужас, заставляет ладони потеть, а сердце — бешено колотиться. Понял, что не хочу быть тем человеком, о котором ты никогда не знаешь, говорит ли он правду, потому что слишком пьян. Или о котором ты никогда не знаешь, вспомнит ли он то, что вы пережили вместе, потому что он был не в себе.

То же место, то же время, тот же город и те же люди. Но между нами нечто совершенно иное. В нем и во мне.

— Каждый видит полдень у своей двери, я прав? — продолжает он более мягко. — Я не хочу больше ходить к чужим дверям, чтобы увидеть ясное небо и яркое солнце. Я хочу, чтобы так было и у моей. Я больше не хочу выглядывать наружу и видеть серые, тусклые тучи. Я тоже хочу видеть вашу перспективу. Не знаю, сколько времени мне понадобится, и уверен, что будут срывы и тяжелые моменты. Я не могу обещать тебе, что всегда буду лучшей версией себя, более того, я наверняка еще не раз достигну дна, прежде чем всплыть. Но я могу заверить тебя, что Сторми никогда не увидит моей самой уродливой стороны, а ты…

— А я — да, — перебиваю его я. — Я хочу её видеть и хочу быть рядом. Я не могу тебя исцелить, никто из нас не может, но мы можем тебя поддержать — так, как ты никогда нам не позволял.