Я не из тех людей, кто верит в подобные вещи. В желания, я имею в виду, и в сам акт надежды, который заключается в том, чтобы их загадывать. Но я никогда не смогла бы погасить энтузиазм Афродиты или заставить её почувствовать себя глупой из-за этой игры. Она захотела поделиться ею со мной, а я постараюсь подыграть.

Я тоже наполняю свою ракушку песком и опускаюсь ниже, пока песчинки не начинают царапать мне колени.

— Я хочу, чтобы мне тоже можно было краситься, носить платья в цветочек — с длинными лёгкими юбками — и иметь кукол, с которыми можно играть.

Последняя часть фразы заставляет меня застыть от стыда. В тринадцать лет с куклами уже не играют, Афродита давно их забросила. Просто у меня никогда не было ни одной. Я всегда лишь наблюдала, как сестра играет со своими, пока сама была вынуждена заниматься боксом и «мальчишескими вещами», как говорил Кронос. По его словам, куклы были для меня слишком детскими и легкомысленными. И всё равно я безумно их хотела. Хотела хотя бы одну — тканевую, чтобы качать её на руках, расчёсывать волосы и делать причёски. В сущности, дочь.

Мой отец, конечно, не хочет, чтобы у меня были дети. Когда я всего лишь намекнула ему, что когда-нибудь хотела бы их, он посмотрел на меня так, словно я его оскорбила — причём худшим оскорблением, какое он слышал за всю жизнь. Он говорит, что у него на меня большие планы. Карьера — мой приоритет и моё будущее. А семью и жизнь домохозяйки я должна оставить Афродите.

Мне трудно понять эту логику. Почему мы не можем быть сразу несколькими вещами? Почему мы не можем быть теми, кем хотим? Так поступают родители? Решают за тебя, кем ты станешь, потому что они взрослые и лучше понимают, как устроен мир? Неужели то, чего хочу я, настолько нелепо?

Афродита возвращает меня в реальность и переплетает свои пальцы с моими, с усилием помогая мне подняться.

— Тогда идём. Начнём исполнять твои желания.

— Как?

Она, как всегда, не отвечает. У Афродиты свои идеи, и она ими не делится — по крайней мере до тех пор, пока ты не оказываешься в самом центре их воплощения и отступать уже поздно.

Мы возвращаемся в дом той же дорогой, только в обратную сторону. Афродита тихо напевает себе под нос, а я плетусь следом, словно серая туча, готовая вот-вот разразиться дождём. Мне трудно быть такой же жизнерадостной, как она или Гермес. Мы с Хайдесом — мрачные типы, которые не скрывают своего несчастья и раздражения; она и Гермес — те, кто встречает каждую проблему с улыбкой. Аполлон… он вообще не показывает нам никаких эмоций и словно остаётся безразличным ко всему, что с ним происходит.

Но вместо моей комнаты мы идём прямиком в её.

— Так, теперь садись за мой туалетный столик и даже не думай сбежать, — приказывает она.

Я подчиняюсь. Мне всегда нравился её туалетный столик: небольшой белый стол с закруглёнными углами и большим зеркалом в стиле шебби-шик, на раме которого поблёскивают золотистые потёртости.

Тем временем сестра роется в ящиках и собирает всё необходимое. Набрав целую охапку бутылочек и флакончиков, она подходит ко мне и вываливает всё на столик перед зеркалом.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Сейчас я тебя накрашу, уложу тебе волосы и дам примерить платье!

Её слова настолько выбивают меня из колеи, что я даже не могу ничего ответить. Я остаюсь неподвижной, даже когда она начинает медленно расчёсывать мне волосы.

Я пытаюсь встать.

— Афродита, нет. Я буду выглядеть глупо. А если папа меня увидит, он отругает меня и заставит почувствовать себя…

— Наш отец ничего не увидит. Это только для тебя. Только для нас. Пожалуйста, позволь мне.

В отражении зеркала я встречаюсь с её огромными голубыми глазами. В её радужках сияет тот самый свет, который никогда не гаснет и который я уже научилась понимать как простое, чистое желание делать других счастливыми.

Я снова усаживаюсь, вздохнув. Обычно я просто расчёсываю волосы гребнем с редкими зубьями, а потом собираю их, поэтому к ощущению щетины расчёски, скользящей между прядями, я не привыкла. Это расслабляет, возможно, ещё и благодаря осторожным рукам моей сестры.

Афродита собирает передние пряди, зачёсывает их назад и придерживает рукой.

— Какой у тебя любимый цвет?

Я медлю. На самом деле я не знаю. Никогда об этом не думала.

Она показывает мне маленький атласный бантик пастельно-розового цвета.

— Такой нравится? У меня ещё есть сиреневый, голубой, белый…

— Белый мне бы очень понравился, — перебиваю я её.

Она улыбается, берёт его со столика и закрепляет у меня на затылке с тихим щелчком.

— А теперь немного накрасим лицо… — бормочет она, переставляя косметику на столешнице. — У меня пока не так много всего, потому что наш отец говорит, что я ещё слишком маленькая. Но вот это мне уже разрешено…

Огромной кистью она набирает то, что называет «румянами»: они должны придать моим щекам естественный цвет. Щетинки касаются кожи почти как ласка, рассыпая по ней розоватую пудру. Уверенными движениями Афродита растушёвывает её, чтобы цвет лёг ровно. Хотела бы я тоже так уметь.