Моё героическое вставание встречают одобрительными возгласами и аплодисментами братьев и сестры, привлекая внимание студентов вокруг. Я их игнорирую — за столько лет уже привык — и иду с высоко поднятой головой.

Донни и его друзья меня не замечают, зато Хэ-Рин замечает. Я почти уверен, она видела и то, как я поднимался, пока моя семья болела за меня.

— …она много о тебе рассказывала. Эйвери? — говорит один из незнакомых парней.

— Хэ-Рин, — автоматически поправляю я.

Все поворачиваются ко мне.

— Что?

— Хэ-Рин, — медленно повторяю я. — Не Эйвери. Хэ-Рин.

Донни улыбается и слегка похлопывает её по щеке.

— Эйвери — это наше шуточное прозвище, правда, малышка? Иногда я по привычке так её представляю. Но да, её зовут Хэ-Рин.

Не знаю почему, но для меня это всё равно звучит неправильно. Его голос царапает кожу, как бирка на футболке, которую я забыл срезать.

Донни — огромная бирка, пришитая в самом неудобном месте из всех возможных.

— Пройдёмся? — предлагаю Хэ-Рин, делая вид, будто рядом с нами вообще никого нет.

Я знаю, Донни хотел бы возразить, но тут же передумывает, когда его девушка встаёт и переключает всё внимание на меня. Жест, который говорит больше тысячи слов.

Мы молча отходим, ступни проваливаются в песок. Вокруг вечеринка достигает пика: музыка становится всё громче, кто-то танцует, кто-то поёт, кто-то пьёт и фотографируется. Я ненавижу весь этот шум, потому что он заглушает плеск моря и грохот разбивающихся волн.

Я замечаю стакан в маленькой руке Хэ-Рин.

— Теперь Донни ещё и пить тебя приучил, Синяя Голова?

Хотя её волосы снова чёрные, моё прозвище для неё не изменилось.

— Сказал человек, который сам явно навеселе.

По крайней мере, она не поняла, что я пьян в хлам…

— И вообще, это лимонный чай.

— Ещё хуже алкоголя.

Я заставляю её рассмеяться.

— Он самый лучший.

— Лучший — персиковый.

— Ты лимонный даже никогда не пробовал! — восклицает она, всё сильнее веселясь. — Я уже несколько лет пытаюсь заставить тебя его попробовать.

Правда. Я даже не знаю, сколько раз получал дёрганье за волосы или какие-нибудь безумные наказания только потому, что в её игре «Что бы ты предпочёл?» вторым вариантом было выпить целую бутылку лимонного чая. Просто он меня не привлекает, ладно? Не понимаю, как что-то с кислым вкусом лимона вообще может быть вкусным. И уж тем более вкуснее персика. Очень мало фруктов лучше персиков.

— И никогда не попробую, — заключаю я.

Хэ-Рин толкает меня плечом.

— Ладно. Ты бы предпочёл попробовать мой лимонный чай или проглотить горсть песка?

Я закатываю глаза.

— Ненавижу эту игру.

— И всё равно подыгрываешь мне уже восемь лет.

— Я тебе не подыгрываю. Ты не оставляешь мне выбора!

— Правда.

— Вот именно…

— Не выбираешь? Тогда я выберу за тебя…

Чёрт.

Я тут же наклоняюсь, зачерпываю немного песка и запихиваю его в рот. Жую — насколько вообще возможно жевать что-то, настолько зернистое — и сглатываю, крепко зажмурившись. Это не первое моё наказание, связанное с поеданием песка, но к ощущению я всё равно так и не привык.

Хэ-Рин громко хохочет, берёт меня под руку и прижимается ко мне всем телом.

— Ты невероятный.

От ощущения её тела рядом со мной, от того, как она держится за меня, накатывает волна спокойствия и тепла. Я чувствую её как разряд, проходящий через всё тело — от бирюзовых кончиков волос до пальцев ног.

Может, мне стоит напрячь мышцы руки, чтобы она почувствовала их под пальцами. Может, она наконец заметит, что я неплохо подкачался и больше не тот тощий мальчишка, который был слишком слаб для занятий сёрфингом. И, может быть, заметит, что мышц у меня больше, чем у Донни.

Просто к слову.

Внезапно Хэ-Рин отстраняется. По её лицу проходит тёмная тень.

— Подожди. Что ты имел в виду под «теперь Донни ещё и пить тебя приучил»?

Я вздрагиваю.

— Ничего.

— Говори.

— Давай не будем портить вечер, хорошо?

— Говори, или я вернусь к нему.

Я знаю, это невинная фраза, но для меня она звучит куда серьёзнее.

И больнее.

Я засовываю руки в карманы бермуд и опускаю голову.

— Я имел в виду, что Донни плохо на тебя влияет.

Она смеётся, но в этом смехе нет ни капли веселья.

— Да неужели?

Я пожимаю плечами.

— Ты не поправляешь его, когда он представляет тебя друзьям как Эйвери. И, кстати, что вообще значит «шуточное прозвище, которым он тебя называет»? Ты всегда ненавидела, когда твоё имя американизировали, даже не пытаясь научиться произносить «Хэ-Рин».

Она ускоряет шаг и идёт впереди меня, лишь бы повернуться ко мне спиной.

— Это всё глупости. Люди взрослеют и…

— Значит, я тоже могу называть тебя Эйвери? — провоцирую я.

Она останавливается и поворачивается, скрестив руки на груди.

— Что?