— Скажем так, Хейвен Коэн в очередной раз подтверждает, что она… своеобразная. Она сделала невозможное, чтобы попасть на игры Лайвли в качестве зрителя, а потом ещё и из кожи вон лезла, чтобы её пригласили участвовать в одной из них. Слишком любопытная, Афина её терпеть не может, а Хайдес совершенно очевидно хочет её трахнуть.

— А теперь что-нибудь более полезное? — настаивает Хэ-Рин.

Он задумывается.

— Даже не знаю. Хейвен участвовала в игре Афины, и ей пришлось выйти на боксёрский поединок против Хайдеса, который жульничал, чтобы ей помочь. Что будет дальше — понятия не имею. Думаю, всё покатится к чертям, вот и всё, но от Ньюта мне пока ничего не приходило.

— Кронос? Рея? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Насколько я знаю, пока ни на что не заявляли права. Что странно, потому что папа нам всю голову прожужжал, что Кронос сделает всё возможное, чтобы вернуть Хейвен…

— Полагаю, остаётся только ждать, — бормочет Зевс, поглаживая отрастающую бороду. — Как только что-нибудь узнаешь, сразу звонишь нам. Ясно?

— Есть, сэр.

Он отдаёт честь.

Я забираю телефон, понимая, что серьёзная часть разговора закончилась и теперь можно немного посплетничать с братом, внедрённым в Йель.

— А в остальном? Что расскажешь?

— Даже не знаю… Лиам всё тот же ходячий социальный эксперимент.

О, я обожаю истории про Лиама. Это моя любимая часть наших звонков. Я знаю об этом парне всё, хотя никогда его не встречал. И уверен: если когда-нибудь встретимся, мы сможем стать лучшими друзьями. Я чувствую в нём родственную душу, хотя Арес называет его «занозой в заднице».

— Он всё ещё пишет стихи Афине.

— До сих пор? Но почему ему никто не скажет, что она лесбиянка? — восклицаю я. Мне его даже немного жаль.

Арес закатывает глаза.

— Пос, он единственный во всём Йеле, кто этого не знает. Это уже патология. Думаю, даже если мы ему скажем, ничего не изменится, а мне всё равно придётся слушать его ужасные стихи.

— Ты бы хоть немного его поддерживал, — отчитываю я. — Лиам вроде неплохого человека.

— О, он и не плохой. Перси обращается с ним прекрасно. По крайней мере старается, используя весь свой актёрский талант. А вот Арес… Арес хочет ему врезать.

— Не могу дождаться знакомства! — говорю я, игнорируя его непрошеную оценку.

Хэ-Рин смотрит на меня и улыбается.

— Эй, Хэ-Рин, а ты как? Бросила того придурка, у которого мозг в члене? — спрашивает Арес.

Даже слишком мягко выразился.

Хотя он и не назвал его имени — его тупейшего, нелепейшего имени, — моё тело всё равно реагирует. Будто он прямо сейчас стоит передо мной и изменяет моей лучшей подруге. Руки сами сжимаются в кулаки у бёдер, пока Хэ-Рин отвечает, что да, всё кончено.

А потом кладёт ладонь на мою.

От прикосновения её мягкой, тёплой кожи мои пальцы тут же разжимаются, а тело расслабляется.

Я до сих пор помню тот день, когда Хэ-Рин пришла ко мне и плакала, потому что Донни изменил ей с тремя разными девушками. Помню, как оставил её ночевать у себя после нескольких часов, проведённых за тем, что я утешал её, гладил по волосам и вытирал слёзы.

Это был один из лучших вечеров в моей жизни, один из лучших, что мы провели вместе за всё время нашего знакомства. Звучит почти жестоко, но я могу объяснить почему, и всё не так плохо, как кажется. В ту ночь, когда у Хэ-Рин наконец закончились слёзы, мы выехали из кампуса и отправились на Линда-Мар-Бич.

Несмотря на нагрузку в колледже, мы никогда не бросали сёрфинг. Мы не слишком отдалились от своих любимых пляжей и в менее загруженные периоды всё ещё тренируемся и вместе ловим волны.

В ту ночь мы выбрали участок с более спокойной и покладистой водой, подходящий даже начинающим сёрферам. Вообще-то мы приехали туда не кататься; заниматься сёрфингом ночью, когда вокруг темно и невозможно следить за волнами, довольно опасно.

Мы зашли в воду с досками и просто остались там, покачиваясь на поверхности. Океан был почти гладким, а луна в небе отбрасывала серебристое сияние на тёмную воду. Мы поговорили о таком количестве совершенно разных вещей, что я не думаю, будто в мире существует ещё хоть один человек, способный выдерживать гиперактивность моего мозга так, как Хэ-Рин. Никто не делает это с той же лёгкостью.

После той ночи я больше ни разу не видел, чтобы она плакала из-за Донни. Она не дала ему второго шанса, как бы он ни умолял. Она пошла дальше, и свет, который этот идиот в ней погасил, снова засиял — ярче прежнего.

Иногда мне хочется спросить её о той выпускной ночи на пляже. Какой вариант она тогда выбрала, загнанная в угол собственной игрой.

Тот ответ, которого я не услышал.

Но если есть вещь, которая совсем не изменилась, так это то, что я всё ещё маленький трус.