Он тяжело, шумно выпускает воздух сквозь зубы, и я моментально осознаю: я с размаху приложилась по единственной педали, к которой мне категорически запрещено было даже приближаться.

— Это самое банальное и предсказуемое объяснение из всех, что ты можешь услышать.

— Тебе изменили.

Он кивает, и теперь уже сам избегает моего взгляда, блуждая глазами где угодно, лишь бы не смотреть мне в лицо.

— Я ведь даже сделал ей предложение. Мы были официально помолвлены, Лиззи. Я ни в чем ей не отказывал, положил к ее ногам весь мир и всего себя без остатка. Веришь мне? Клянусь, так и было. Я потом месяцами ломал голову: чего же ей, черт возьми, не хватало, что она пошла искать это в чужой постели? — Он шумно выдыхает: — Впрочем, это случилось пять лет назад. Ее-то я давно забыл, а вот сосущее чувство, что я ни для кого никогда не буду достаточно хорош и что мне снова вонзят нож в спину, — увы, нет.

Оу.

Слышать его настолько уязвимым, видеть его глаза, подернутые тенью старой, неизгладимой боли, заставляет что-то внутри меня встать на место. Не то чтобы мне доставляло удовольствие знать, как он страдал, — скорее меня отпускает от осознания, что из нас двоих не я одна по макушку завалена страхами и комплексами.

— Мне жаль. Правда. Безумно жаль.

Он грустно улыбается:

— Я знаю.

Какой странный ответ. Я знаю.

— А теперь можно мне задать тебе вопрос? — подхватывает он. — Только на этот раз я бы очень хотел услышать ответ.

— Валяй.

Начинает играть новый трек — с еще более тягучим, медленным ритмом, чем предыдущий. Майлз закручивает меня в очередном повороте и притягивает обратно к себе с чересчур собственнической силой: наши тела с глухим стуком сталкиваются, и на пару секунд мы оба замираем без движения. Его лицо склоняется над моим, кончик его носа почти невесомо задевает мой.

— Что ты любишь больше всего на свете?

Меня накрывает дежавю со вчерашнего вечера на кладбище, когда он задал мне в точности тот же вопрос про отца, уверяя, что это лучший способ по-настоящему узнать душу человека.

Мне бы очень хотелось сделать вид, будто мне нужно поразмыслить, и мне бы чертовски хотелось, чтобы мой ответ не прозвучал так приторно и избито. Но… он именно такой. Это моя суть, и я никогда не стану притворяться кем-то другим.

— Любовь, — произношу я. — Любовь во всех ее проявлениях. Любовь между друзьями, между тобой и твоим питомцем, любовь в семье, любовь между мужем и женой, даже между двумя неуклюжими подростками, которые открывают ее для себя впервые, на ощупь. Любовь, которую ты питаешь к любимому фильму или к песне, способной звучать в твоих наушниках каждый день до конца жизни, к книге, которая перевернула тебя и вывернула наизнанку. Даже любовь к любимому сорту мороженого. — Я комкаю последнюю фразу, нервно хихикая от того, насколько по-идиотски это звучит со стороны. — Я до безумия, неизлечимо влюблена во все формы любви, какие только существуют на этом свете.

Он слушает меня молча, не переставая плавно покачиваться в такт музыке и вести меня в танце.

— Ну и рыжих котов, — добавляю я вдогонку.

Его губы трогает едва заметная усмешка.

Но я в упор не понимаю, почему он молчит. Ни единого звука не слетает с его губ — хотя бывают моменты, когда мне до смерти хочется засунуть ему кляп в рот, лишь бы он заткнулся хоть на секунду.

— То есть ты решил просто оставить меня подвешенной в воздухе после того, как я вывалила на тебя всю эту приторную ваниль? — не выдерживаю я.

— Ты не готова услышать то, что я хочу тебе ответить, — шепчет он. — «Забудь», Лиззи.

И снова чертово дежавю. Вот только когда я твердила ему забыть и не лезть, у меня были железобетонные аргументы: уберечь его от криминала нашей семейки и смертельных игр. В его же случае, сдается мне, дело в чем-то принципиально ином.

Я отступаю: то, как он смотрит на меня прямо сейчас, убеждает меня в том, что он, пожалуй, успел немного меня изучить. И он чертовски прав, когда утверждает, что я боюсь это услышать.

Я прочищаю горло, нарочито фальшиво покашливая:

— А твой ответ каков?

Он упирается взглядом в мои глаза — с такой обжигающей силой, что щеки моментально вспыхивают пожаром.

— Литература…

Я закатываю глаза:

— Кто бы сомневался, профессор.

Он картинно закатывает глаза в ответ:

— Кто бы сомневался.

— А дальше?

— Думаешь, есть что-то еще?

— Догадываюсь.

— Литература… — повторяет он с нажимом. — И…

Фигура моей мамы возникает прямо за его спиной, безжалостно обрывая диалог на полуслове. Она налетает на Майлза с тем безудержным восторгом, который обычно приберегают для старых закадычных друзей, а не для парня, которого видишь без году неделю:

— А ну живо танцевать с нами! — голосит она.

Майлз ошарашенно таращится на меня с выражением морды олененка, внезапно выскочившего на скоростное шоссе. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заржать ему в лицо.