— Я неплохо шарю в театре, амплуа и масках. Актеры вы и правда толковые, но ты забываешь одну простую вещь: чтобы спектакль по-настоящему выстрелил, актер обязан вложить в него частичку непритворной правды. Пусть даже я раскусил, что ваш роман — фейк, ваши эмоции абсолютно настоящие. Актеры на сцене притворяются вымышленными героями, факт, но их чувства при этом вполне осязаемы. Они реальны, их из пальца не высосешь. Их вытаскивают из собственной жизни и отдают роли, чтобы вдохнуть в нее правдоподобие. Ровно то же самое происходит и с вами двумя.

У меня отвисает челюсть.

— Что, ошарашена?

— Ненавижу тебя. Ты настолько проницательный и хитрый жук, что я тебя просто люто ненавижу.

Он крепче сжимает меня в кольце рук. Моих ноздрей касается приторный аромат клубники — его фирменный запах, который не меняется годами.

И только сейчас до меня доходит истинный подтекст его слов:

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что…

— Я имею в виду, что вы притворяетесь парой, но ни капли не притворяетесь в том, что тащитесь друг от друга. Вы реально запали друг на друга. И теперь вам осталось всего ничего: сесть, поговорить ртом и замутить по-настоящему.

— Не думаю, что это хорошая затея.

— У меня в голове рождаются исключительно гениальные затеи, как ты смеешь сомневаться?

— Херми, я на полном серьезе.

— А я, по-твоему, шутки шучу? — Он отстраняется и отодвигает меня от себя, пригвождая к стулу взглядом — настолько серьезным, каким я его еще отродясь не видела. — Если ты признаешься этому мужику, что он тебе нравится, он упадет перед тобой на колени и воздаст хвалу Господу со всеми ангелами на небесах.

Из меня вырывается нервный смешок:

— Но ведь он тебе нравится, я угадал?

Я самой себе боюсь в этом признаться, не то что вывалить это кому-то постороннему.

— Считаю твое молчание за безоговорочное «да», ладно, ломайся дальше. — Он небрежно машет ладонью в воздухе: — Молния в номер: это взаимно. Если я ошибаюсь, даю добро прописать мне со всей дури прямо в челюсть.

— Слегка перебор, нет?

— Ни капли, я даю карт-бланш, зуб даю. Единственная просьба: не целься в нос. Родиться с аккуратным вздернутым носом — редкая генетическая лотерея, и ее нужно беречь любой ценой.

Спорить бессмысленно: нос у него и правда самый идеальный из всех, что я видела.

— Я понимаю, что после всего пережитого дерьма тебе тяжело в это поверить, но… Не думаешь, что пора дать смачного пинка под зад этому гребаному року и наконец поверить, что у судьбы припасены на тебя совсем другие планы?

Я прокручиваю в голове его слова, скользя взглядом по гостям, без устали отрывающимся на танцполе. Я сразу выцепляю взглядом стайку наших — самую громкую и, судя по всему, уже самую пьяную в зале. В центре круга отжигает Посейдон: уже без пиджака и рубашки, с одним лишь галстуком, болтающимся на голой шее. А рядом с ним выплясывает Майлз, выдавая движения настолько же нелепые, насколько и чертовски притягательные, а в партнерах у него крутится Арес.

— Очень хотелось бы, — тихо отзываюсь я наконец.

Херм смачно и звонко целует меня в щеку:

— Подумай об этом. Не обязательно прямо сию секунду или завтра. Возьми паузу, но обязательно подумай.

— Хорошо, Херми.

— Знаешь, когда-то я был свято уверен, что мне суждено остаться лишь второстепенным персонажем. Мелкой пешкой, которая тупо наблюдает за чужими жизнями со стороны, способная только комментировать их, подглядывать в замочную скважину и втайне мечтать, что однажды софиты развернутся на меня и я сорву свои овации. С годами до меня дошло, что я тоже главный герой. А вот кто всегда добровольно прятался за чужими спинами — так это ты.

Я недоуменно вздергиваю бровь, сбитая с толку внезапной глубиной его признания.

Гермес тепло, открыто улыбается мне:

— Ты говоришь редко, но когда открываешь рот — бьешь не в бровь, а в глаз, в самую нужную секунду. Ты редко берешь инициативу, но если действуешь — это всегда единственно верный шаг. Я прирожденный наблюдатель, и именно поэтому я прекрасно вижу, насколько чутко наблюдаешь за всеми ты сама.

— Ты правда так считаешь?

— Да пиздец как считаю, — рубит он, заставляя меня брызнуть со смеху. — Просто знай: ты прекрасна такая, какая есть, но ты заслуживаешь выйти из тени и заявить о себе во весь голос.

Это чертовски уютно — сидеть в тишине, сканировать других и не подставлять себя под удар. Порой от этого бывает безумно одиноко, начинает казаться, будто ты пустое место и от тебя ноль толку. Но знать, что кто-то видит тебя насквозь и искренне верит, что ты заслуживаешь большего… это разом перечеркивает каждую секунду, когда мне казалось, что мое присутствие весит ровно столько же, сколько и мое отсутствие.

— Спасибо, Херми.

— Не за что, инцестная моя кузинка.

И опять двадцать пять.

— Да прекрати ты уже! Забудь и проехали. Это было странное помутнение и…

Он обрывает меня, рывком поднимаясь на ноги и протягивая мне раскрытую ладонь: