Мы доходим до ступенек, ведущих на общую террасу: я всё ещё впереди, она позади.

Доходим до стеклянной двери моей комнаты, но я даже не смотрю на ручку. Просто замираю к ней спиной — только так мне хватает смелости произнести:

— Прости меня.

— За что?

— За прошлое лето.

— Неважно.

— Нет, важно, я…

— Ты только что была на похоронах своей сестры. Тебе не нужно сейчас думать обо мне. Правда.

Я загоняю слёзы обратно. Господи, как они вообще ещё могли у меня остаться?

— Но я хотя бы должна перед тобой извиниться, — возражаю я. — Об этом я могу подумать. Позволь мне.

— Тогда посмотри мне в глаза, Афина.

Я поворачиваюсь к ней лицом, поднимаю подбородок, несмотря на влажные глаза.

— Прости. Я сделала это ради тебя.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

— Я так и думала.

— Но теперь нам всё равно следует…

— …попрощаться, — заканчивает она, пожав плечами.

В её больших глазах, которые всегда ассоциировались у меня с радостью и лёгкостью, сейчас есть чувство, которого я прежде никогда там не видела. Даже когда она рассказывала о матери и отце. Какая-то поэтичная тоска — та, что перед прощанием заставляет тебя не только грустить, но и испытывать счастье от всего прекрасного, что было до этого.

Прелесть некоторых финалов в том, что их начало было настолько прекрасным, что делает конец чуть менее болезненным.

И, может быть, однажды так станет и с моей сестрой. Вся прожитая нами вместе жизнь превратится в настолько прекрасное воспоминание, что хоть немного смягчит боль от того будущего, которого у нас больше не будет.

— Спасибо за сегодня. За ракушки и за твоё желание.

— Не за что.

Я знаю, она ждёт, что я попрошу её остаться. Я бы хотела это сделать, если бы только не считала этот момент самым неподходящим на свете для того, чтобы начинать всё заново. Психея сделала бы меня счастливой, а я не хочу быть счастливой. Я хочу наказать себя за то, что сделала с сестрой. Не хочу ни капли счастья, ни одного смешка, ни даже полуулыбки, не хочу даже объятий братьев.

Я ничего этого не заслуживаю.

Как я вообще могу пытаться быть счастливой после того, что сделала?

Психея понимает, что ничего от меня не дождётся, и делает шаг вперёд.

— Можно я поцелую тебя в последний раз?

— Но в этот раз у тебя не получится заставить меня улыбнуться.

— Попытка не пытка. Если уж мне приходится с тобой прощаться, я хочу сохранить в памяти твою улыбку, пусть даже едва заметную.

Я просто киваю.

Психея встаёт на цыпочки. Не касается меня. Руки остаются вдоль тела. Она прижимается губами к моим так, словно целует что-то хрупкое и драгоценное, что может рассыпаться на тысячи осколков.

Хотя это всего лишь нежное прикосновение губ, которое длится те три секунды, что я отсчитываю в голове, сердце у меня тает, а ноги начинают дрожать. Я незаметно завожу руку за спину и хватаюсь за дверную ручку, чтобы не рухнуть на пол.

Психея отстраняется и смотрит на меня.

— Улыбаешься. Да.

— Правда?

— Угу. Всё ещё одержима мной.

Мы продолжаем смотреть друг на друга, и Психея постепенно отступает всё дальше. Ни разу не поворачивается ко мне спиной. Уходит, не разрывая зрительного контакта.

— Пока, Перец, — прощается она уже у края террасы.

— Пока, Соль.

Её светлый парик исчезает за стеной, вниз по лестнице. Я с силой стискиваю зубы и бросаюсь в свою комнату только для того, чтобы пересечь её и выйти в коридор. Я знаю, куда иду. Единственное место, которое сейчас может мне помочь. Как бы нелепо это ни звучало, ведь это комната моей сестры.

Пусть её самой там больше нет, всё, что ей принадлежало, осталось. Её запах, книги и страницы, которые она перелистывала, простыни, на которых спала, платья, которые носила…

Это может причинить мне такую боль, что добьёт окончательно, или дать настолько сильное утешение, что я хотя бы ненадолго смогу вдохнуть.

Мне нужно искать её во всём, что найду.

Когда я распахиваю дверь, там уже есть кто-то, кому, похоже, пришла в голову та же мысль. Гермес лежит на полу между кроватью и шкафом. Широко распахивает глаза и запрокидывает голову, глядя на меня вверх ногами.

— Эй.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— А ты что делаешь?

— То же самое, что, думаю, делаешь ты.

Он едва улыбается.

— Иди сюда.

Двумя шагами я оказываюсь рядом и ложусь возле него. Гермес поднимает руку и прижимает меня к груди. Потом издаёт странный звук.

— Почему ты мокрая и пахнешь водорослями?

— Мы живём на острове. Какой, по-твоему, может быть ответ? — пытаюсь пошутить, но в самом конце голос ломается.

— Понимаю.

— Герм?

— Да?

— Почему вы на меня не злитесь?

— Потому что это не твоя вина.

— Стреляла я.