— Большинство желаний, которые она записала, вполне осуществимы, Тена. Мы это сделаем. Не переживай.

— Мы сделаем?

Он улыбается, но слеза падает прямо ему на губы, заставляя их разомкнуться.

— Сейчас разберёмся с Хейвен и лабиринтом и прикончим нашего отца. А потом вернёмся к своей жизни и займёмся всем, что осталось незавершённым. Хорошо?

Я бросаю взгляд на закрытый блокнот, лежащий на кровати.

Мне хватило прочитать список дважды, чтобы навсегда запомнить каждое желание. Они уже отпечатались у меня в голове. Это именно та опора, которая была мне нужна. Возможно, если я исполню желания, которые она здесь записала, то искуплю хотя бы крошечную часть своей вины. Возможно, это единственное, что я могу сделать, чтобы мне стало хоть немного легче.

Мы с Гермом больше ничего друг другу не говорим. В последний раз оглядываем комнату сестры и выходим, но не расходимся. Идём ко мне и вместе ложимся на кровать.

Закатный свет пробивается сквозь стекло и заливает брата оранжевым сиянием, очерчивая его силуэт. Кудри кажутся золотыми.

Мы не разговариваем, не касаемся друг друга и даже лежим не лицом друг к другу.

Нам просто нужна компания, пока мы пытаемся пережить самую тяжёлую утрату в нашей жизни. И иногда, чтобы выдержать огромную боль, достаточно именно этого: кого-то, кто понесёт её вместе с тобой.

Это конец, но начало было таким прекрасным, что я надеюсь однажды вспоминать о нём с тоской и улыбкой.

Глава 6. «Я ХОЧУ ИСПОЛНИТЬ ЖЕЛАНИЯ МОЕЙ СЕСТРЫ»

Афина — богиня-дева («парфенос»): у неё нет любовных отношений и возлюбленных, и она не позволяет желанию управлять собой. В мифологическом мире, полном сложных и страстных связей, она полностью владеет собой и воплощает рациональность, дисциплину и стратегию.

То, что Афина никогда не влюбляется, не случайность: любовь воспринимается как нечто, способное лишить контроля, тогда как она, напротив, олицетворяет ясный разум.

Афина, двадцать один год

Первое, что я делаю, когда мы возвращаемся в Йель после катастрофы с Пандорой и затянувшегося пребывания в Греции, где помогали Лав и её матери, — бегу искать Блю.

В последний раз я видела её привязанной к греческой колонне, где ей грозила казнь от рук какой-то незнакомки с луком и стрелами. Гермесу удалось её спасти, а я держала Блю рядом с собой до самого конца игры, но потом отвезла обратно в кампус и так и не получила возможности поговорить.

Всю дорогу она молчала. Не ответила даже на моё прощание. И я её не виню — она пережила нечто безумное. В машине мы пытались хоть что-то объяснить, не вдаваясь в подробности, но я всё равно не уверена, что это помогло. Её перепуганное лицо и мертвенная бледность преследовали меня всё это время, с той ночи и до сегодняшнего дня.

Ужин уже закончился, поэтому столовую я сразу исключаю. Она может быть в общежитии, и я стучу в дверь её комнаты. Открывает соседка, которая вздрагивает, увидев перед собой одну из Лайвли. Смущённо объясняет, что Блю в редакции UnGodly News, студенческой газеты.

Я без колебаний направляюсь туда. В голове повторяю заранее подготовленные фразы. Но чем больше их прогоняю, тем сильнее закрадывается страх, что звучат они жалко и ни к чему не приведут.

Что я вообще могу ей сказать? Уже хорошо, что она не заявила на нас после всего, через что прошла. Не то чтобы это сильно что-то изменило, учитывая, что мы и так все под расследованием ЦРУ. Одно заявление больше, одно меньше.

Единственное, чего я хочу, — попросить прощения и убедиться, что не оставила ей травму, которую она будет таскать за собой годами. И что она не считает меня сумасшедшей, хотя, если честно, мы с семьёй немного такие и есть.

Между нами с Блю никогда ничего не было, даже поцелуя. Только обмен колкостями и огромное напряжение — по крайней мере с моей стороны. Я так и не поняла, скрывалось ли что-то и за её неприязнью, за той тонкой гранью между любовью и ненавистью.

Блю стала для меня любовью с первого взгляда, с самого дня, когда я впервые её увидела. Меня заворожила её красота, признаю, и любопытство — желание узнать её и понять, что она за человек. А моя неспособность подойти только усиливала интерес, превращая её в притягательную загадку, которую хотелось разгадать. Но если сейчас задуматься, я понимаю, что почти ничего о ней не знаю, кроме того, что ей нравится меня провоцировать и не уступать.

Это возбуждает, даёт адреналин — в конце концов, я люблю вызовы. Но одновременно ужасно выматывает никогда не знать, какие чувства скрываются за всем этим. Не иметь ни единого лёгкого момента.

После Психеи Блю стала хорошим отвлечением. Я отчаянно искала способ «клин клином», но никак его не находила. Блю совершенно случайно ворвалась в мою жизнь и отвлекла ровно настолько, чтобы Психея не занимала мои мысли.

Я надеялась, что, может быть, теперь, когда она знает больше о моей семье…