Я встречаюсь с ним взглядом. В его голубых глазах стоят те же слёзы, что и в моих. Стоит мне моргнуть, как одна скатывается по щеке, и будто нарочно в тот же момент слеза появляется и на лице брата. Синхронны даже в боли.

— Герми, я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. Но и прощаться с ней не хочу.

— Это нормально.

Но ты должна. Именно этого он не произносит, оставляя мысль висеть в воздухе, уверенный, что я всё равно пойму.

— Я уверен, ты сделаешь правильный выбор. Каким бы он ни был.

Ещё одна слеза выходит из-под контроля. Я грубо стираю её пальцами, но третья тут же меня предаёт. Герм перехватывает руку, опускает её прежде, чем я снова вытру лицо слишком резко, и сам мягко проводит подушечкой пальца по моей щеке.

— Хочешь ещё немного посидеть здесь? Поговорить? Отвлечься? Что угодно, как захочешь, — предлагает он.

Я качаю головой.

— Если понадоблюсь, я рядом. Стучи в любое время.

— Спасибо, Герми. Спокойной ночи.

Он медлит несколько секунд, прежде чем подняться и повернуться ко мне спиной. Даже дойдя до стеклянной двери своей комнаты, он снова смотрит в мою сторону. Мы обмениваемся улыбками, и обе выходят грустными.

Оставшись одна, я получаю от собственного тела противоречивые сигналы. Сначала оно кричит, чтобы я побежала к Психее и всё равно рискнула, потом — чтобы пошла к Кроносу, послала его нахрен и взбунтовалась, как Афри, потом — чтобы нашла Гермеса и призналась, что мне уже нужна компания. А в самом конце шепчет: просто ложись в кровать и спи, потому что если игнорировать всю эту боль, можно убедить себя, что её нет.

Я почти так и делаю. Поднимаюсь и берусь за ручку стеклянной двери. Потом передумываю и иду в противоположную сторону, через террасу. Босые ноги касаются всё ещё тёплого пола. Но к Герми я не иду.

Стучу по стеклу.

Секунда.

В темноте шевелится силуэт, и передо мной появляется сонная сестра. Зевает мне прямо в лицо, а потом как следует меня рассматривает и распахивает глаза так широко, что просыпается мгновенно.

— Что случилось?

Я открываю рот, но не издаю ни звука.

Слёзы снова начинают литься без остановки.

— Афина, что случилось? — повторяет она.

— Почему я никогда не могу получить ничего из того, чего хочу?

Мой голос превращается в писк, в сдавленный слезами выдох.

В голове толпятся все мечты, которые я растила с детства: от самых банальных, вроде дурацкой куклы для игр, до самой серьёзной и чистой — свободы быть той, кем я хочу.

Афродита заключает меня в объятия. Ей не нужно осторожничать, спрашивать разрешения, как обычно делают все, потому что всем известно, что я не люблю физический контакт. Она обнимает крепко, ровно настолько, насколько мне нужно, и всё же недостаточно, чтобы собрать воедино все части меня, которые сломаны и никак не хотят снова срастись. Она затаскивает меня внутрь и ведёт к кровати.

Мы ложимся рядом на бок, лицом друг к другу.

Больше она не прикасается ко мне сама. Это я беру её руку и сжимаю между своими, продолжая выплакивать все слёзы, которые сдерживала последние годы.

Я знаю, что должна сделать, и сделаю это завтра, повторяю про себя снова и снова, до тошноты.

Афродита только один раз ещё спрашивает, что произошло и почему я так расстроена, но я не могу об этом говорить. Не только потому, что продолжаю мочить подушку слезами и задыхаюсь, но и потому, что если начать обсуждать это сейчас, всё станет слишком реальным.

Когда я засыпаю, последнее, что вижу, — голубые глаза сестры, которые смотрят на меня и ждут, пока закроются мои.

На следующее утро я рано выскальзываю из её комнаты, стараясь не разбудить. Глажу её по затылку и шёпотом благодарю за то, что приняла меня и осталась рядом, хотя я так ничего и не рассказала.

Я не могу встретиться с Психеей лицом к лицу. Зная её настойчивость, она поставит меня в такое положение, в котором я не выдержу. Поэтому передаю ей записку через одного из людей Кроноса — из тех, кто относится к нам дружелюбнее остальных и обращается нормально.

Не ищи меня. Больше не разговаривай со мной, даже если увидишь где-нибудь на острове. Держись от меня подальше, иначе я добьюсь, чтобы тебя уволили.

Афина

Чтобы написать эту угрозу, мне приходится глубоко дышать и буквально заставлять руку выводить слова. Это слишком жестоко даже для меня. Но я знаю: только так смогу убедить её держаться подальше. Без этой работы у неё ничего не останется, и придётся вернуться к родителям. Меня тошнит от самой необходимости использовать против неё её тяжёлую семейную ситуацию.

Но выбора у меня всё равно нет.

Поэтому я стою и смотрю, как один из прихвостней Кроноса спускается по ступенькам с террасы и исчезает на боковой дорожке. Представляю, как он идёт по улицам Олимпа, среди кустов и яблонь, а потом останавливается у игрового зала Афри.