Иногда вода накрывает меня и разбрызгивается по телу. Порой попадает в рот, и я кашляю, но не могу отодвинуться, отползти к сухому песку.

Беспомощная, лежу на спине в точно такой же позе, в какой умерла она.

Разница лишь в том, что я жива. Что я, к сожалению, продолжу жить, а её больше нет.

На её месте должна была умереть я.

Если бы я могла заключить сделку с дьяволом, попросила бы забрать мою душу и вернуть Афродиту сюда.

Не знаю, как это возможно, но я снова начинаю плакать. Думала, слёз уже не осталось, однако они всё ещё есть. Скатываются к вискам, падают на песок и смешиваются с солёной водой, которая размеренно касается меня.

Чем больше проходит минут, тем сильнее и яростнее становится плач. Рыдания сотрясают грудь, мешают нормально дышать, и я кашляю, когда из-за них поперхиваюсь слюной.

Все постоянно говорят, что время лечит раны, но я почти уверена: мою оно будет только делать хуже. Я не могу представить будущее, в котором когда-нибудь прощу себя за то, что сделала, в котором потеря сестры станет болеть меньше.

Как это вообще возможно?

Время лечит не все раны. Время убьёт меня так же, как я убила её.

Я вытираю слёзы слабыми, усталыми движениями и поворачиваю голову, чтобы брызги моря попадали не прямо в лицо, а на затылок. Медленно открываю глаза и смотрю на огромную золотую полосу песка впереди. От одной мысли, что нужно подняться, пройти по ней и оставить Афродиту здесь, меня мутит.

Я не могу уйти.

Я должна остаться с ней.

Нет. Я должна сделать больше: исправить свою ошибку.

Я щурюсь, пытаясь понять, действительно ли предмет в нескольких сантиметрах от меня — то, что я думаю. Ракушка. Со стоном тянусь к ней и подцепляю кончиками пальцев. Насыпаю внутрь немного песка и подношу к губам.

— Я хочу, чтобы она вернулась к жизни, — шепчу я.

Я завершаю ритуал так, как когда-то научила Афродита: кладу веерообразную ракушку у самой воды. Волна проходит по ней, но не уносит. Не хочет исполнить моё желание, не хочет забрать его с собой и найти кого-нибудь, кто сможет сделать его реальностью.

Я жду второй волны, но и она оставляет маленький оранжевый кусочек на месте.

Приходит третья. Я задерживаю дыхание, когда ракушка чуть сдвигается, но волна отступает, так и не забрав её.

От ярости меня пробирает дрожь.

— Почему? — кричу я. — Почему?

Четвёртая волна издевается ещё сильнее. Может, я сошла с ума, но мне кажется, будто кто-то смеётся над моей надеждой, над моим желанием.

— Да пошло оно нахрен, нет, — шиплю я.

Я сажусь, потом встаю на колени и ползу по мягкому песку в поисках других ракушек. Если это желание не услышали, я загадаю ещё одно. Ещё сотню, если понадобится. Останусь здесь на несколько дней, пока море наконец не унесёт мою ракушку. Пока не закончатся все грёбаные ракушки, которые я найду на этом дурацком пляже.

Нахожу ещё одну.

Наполняю её.

— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — бормочу я.

Не жду. Замечаю третью. Повторяю всё то же самое дрожащими руками, песчинки высыпаются между пальцами, и я хватаю новую горсть. Движения становятся всё более беспорядочными, лихорадочными, полностью во власти тревоги, которую я не умею рационализировать, как обычно.

— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — повторяю я.

Это превращается в заклинание.

Я раскладываю у моря восемь ракушек с одним и тем же желанием, и ни одну течение не уносит. Некоторые сдвигаются, проползают на несколько сантиметров вперёд, но всё равно остаются на месте.

Я прижимаю руки ко рту, пальцы перепачканы песком, и пытаюсь приглушить отчаянные рыдания, которые перехватывают дыхание.

И тут на меня падает чья-то тень.

— Афина.

Я поднимаю голову, и надо мной возвышается Психея. На ней парик, один из самых неброских, которые она изредка надевала по вечерам в игровом зале.

У меня ёкает сердце.

Я начинаю заикаться, выговаривая какие-то бессвязные слова, не в силах собрать буквы во что-то осмысленное.

Психея ничего не спрашивает, просто стоит неподвижно и переводит большие глаза куда-то за меня. Я знаю, что она смотрит на ракушки, и что-то подсказывает: она помнит игру Афродиты, ту самую, в которую прошлым летом играла и со мной. В ту самую ночь, когда мне пришлось с ней попрощаться.

С тех пор мы больше ни разу не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Я больше не приходила на её выступления у пилона, ни разу не произнесла её имя и не позволяла другим произносить его при мне.

— Что ты здесь делаешь? — наконец нахожу в себе силы спросить я.

— Мне нравилась Афродита, ты же знаешь, — тихо говорит она. — Мы с остальными сотрудниками Сада наслаждений попрощались с ней по-своему.

Я с трудом сглатываю.

— Вы знаете, как это случилось?

— Несчастный случай с Кроносом.

Похоже, она не знает, что я тоже была там. Что именно я выстрелила.

Я опускаю голову.

— Да.