— Позвоночник — одна из самых уязвимых частей твоего тела. Позвонки защищают спинной мозг — главный канал связи между мозгом и телом. Если позвонок сломается или сместится, он может повредить спинной мозг, а такое повреждение способно привести к параплегии или тетраплегии. Ты ведь знаешь, что это такое? Паралич ног или всего тела от шеи и ниже. — Именно в этот момент я сильнее сжимаю его шею. — Самые критичные позвонки как раз те, которых я сейчас касаюсь, Михаил. Шейные. Знаешь, как они называются? Атлант и эпистрофей. Мне достаточно повредить их, чтобы навсегда обречь тебя на неподвижность.

Обычно именно здесь эти ничтожества начинают понимать, во что вляпались. Некоторые сразу плачут, другие умоляют. И лишь единицы делают вид, что им всё равно, и продолжают хорохориться.

— У тебя два варианта: ты клянёшься, что больше никогда не тронешь свою жену, и я позволю тебе выйти отсюда на своих ногах, либо я ломаю тебе позвонки и прослежу, чтобы ты остался парализованным и больше никогда не смог причинить ей вред. И чтобы всё было предельно ясно: я умею вас находить, поэтому мне ничего не стоит проверить, сдержал ли ты обещание.

Только дважды бывало, что они продолжали насмехаться надо мной даже после этого. Оба теперь в инвалидных креслах, а их жёны и дочери стали счастливее. У меня есть маленькая записная книжка, куда я заношу номера и адреса всех этих женщин, и я регулярно связываюсь с ними, чтобы убедиться, что всё в порядке.

Михаил решил вести себя хорошо. К сожалению.

Я не умею легко прощать, особенно когда речь идёт о жестоких мужчинах и беззащитных женщинах и детях. Я выросла в семье, где наш отец считает насилие единственным способом воспитания, и всю жизнь вижу, как он избивает моих братьев. Когда я впервые попыталась вмешаться и защитить их, Кронос сломал мне запястье. Но этого оказалось недостаточно, чтобы отбить у меня желание вмешиваться снова. Мне тоже доставались пощёчины, но ни одна не причиняла столько боли, сколько вид ударов, предназначенных тем, кого я люблю.

Один из вышибал у входа вежливо кивает мне, и я с таким же отстранённым видом киваю в ответ.

В ночной темноте, освещённой разбросанными по острову огоньками и яркими вывесками других клубов, я иду по второстепенным дорожкам, о которых посетители не знают. Добираюсь до зала Афродиты — Сада наслаждений.

Хотя каждый вечер в девять мы расходимся по своим клубам, всё всегда заканчивается одинаково: мы все собираемся у Афродиты. Здесь гораздо веселее, женщин среди посетителей больше, чем мужчин, пахнет потрясающе, и нет той клаустрофобии, что в остальных залах.

Сегодня я прихожу последней. Все уже сидят за нашим обычным столиком у края танцпола, который Афри всегда оставляет свободным для нас. Гермес стоит рядом — без рубашки и с расстёгнутыми брюками. Он танцует, чувственно двигая бёдрами, а девушка рядом подстраивается под него и строит ему глазки.

Сидящий рядом Хайдес бросает на него брезгливые взгляды. Аполлон тем временем потягивает свой напиток с привычным выражением человека, которого ничто на свете не волнует. Эрос, который помогает Афродите в клубе и для неё с Гермесом почти как брат, говорит без остановки. С того момента, как я замечаю их, и до того, как сажусь за стол, я ни разу не вижу, чтобы он вдохнул или хотя бы на секунду замолчал.

— …по-моему, это было бы справедливо. В смысле, мужчины тоже должны иметь возможность беременеть. Просто задумайтесь на секунду, проследите за моей логикой.

— Мы следим за твоей «логикой» уже десять минут, и с каждой минутой ты кажешься всё тупее. Ты точно хочешь продолжать? — перебивает его Хайдес.

Эрос его игнорирует.

— Если бы мужчины тоже могли рожать детей, мир прежде всего стал бы справедливее. И потом, появилась бы двойная интрига! Сейчас сюрприз только один — узнать, мальчик будет или девочка. А при таком биологическом равновесии пара ещё спрашивала бы себя: «Эй, а кто из нас двоих забеременел?» Ну разве не весело?

Эрос обводит нас взглядом и наконец останавливается на мне.

— Даже не думай, что я с тобой соглашусь, — предупреждаю я. — Я только пришла, а мне уже хватило.

Он закатывает глаза и выхватывает стакан из рук Аполлона ровно в тот момент, когда тот подносит его ко рту. Осушает одним глотком и с силой ставит на стол.

— Где Афри? — спрашиваю я.

Язык Гермеса сейчас во рту девушки, с которой он танцует, но у него какой-то невероятный талант к многозадачности, и он вскидывает руку, указывая в сторону танцпола.

Я сразу её замечаю. Длинные светлые волосы взлетают в такт музыке, а блестящее платьице сверкает ярче всего в этом зале. Афродита двигается под незнакомую мне песню в окружении нескольких своих танцовщиц. Она смеётся, запрокинув голову, и хотя все вокруг стараются заниматься своим вечером, очевидно, что время от времени они всё равно поглядывают в её сторону. Она — главная достопримечательность Сада наслаждений, а возможно, и всего Олимпа. Красивая, солнечная, весёлая и добрая со всеми. Иногда кажется невозможным, что она вообще существует.

— Как прошло сегодня? — спрашивает Хайдес, барабаня пальцами перед моим лицом, чтобы привлечь внимание.

Розоватый свет с потолка падает на его лицо, создавая игру теней на шраме, пересекающем левую половину.

— Как обычно. Мужиков-мудаков избивают до полусмерти, а потом угрожают им тетраплегией, — отвечаю я. — Сплошное счастье.

Он улыбается.

— Великолепно. Молодец.