Сначала это было просто общее недомогание. Плохое самочувствие. Усталость. Симптомы гриппа, которые никак не проходили.

Тейлор поставили капельницу с физраствором, витаминами и прочим, но это не помогло.

А потом у нее началось кровотечение из носа, которое никак не останавливалось.

Десны стали чувствительными и начали кровоточить.

Внезапная и сильная потеря веса.

Ломота в суставах. Боль глубоко в костях.

Петехии.

Лихорадка. Ночная потливость.

Увеличенная печень.

Бледная кожа.

Постоянный озноб.

Это было две недели назад.

Мы думали, что все пройдет, но когда симптомы начали накапливаться и ухудшаться, стало очевидно, что пора провериться.

Мы оба знаем, что это.

Я гоню как сумасшедший, сверкая мигалками – вопиющее злоупотребление, но мне плевать. Ее прием начался десять минут назад, и если я потороплюсь, то, возможно, успею на сканирование… и на результаты.

Я с визгом тормозов останавливаюсь у частного кабинета доктора Альберта Норриса, онколога. Администратор, Мэрион, видит мое приближение и без слов пропускает меня в смотровые палаты; я знаю Мэрион всю ее жизнь – она училась вместе с моим сыном Ноэлем.

— Четвертая палата, капитан Остин, — говорит она.

— Спасибо, Мэр, — бросаю я через плечо, пробегая по освещенному люминесцентными лампами коридору, поворачиваю налево и дохожу до четвертой палаты. Затем стучу и вхожу.

Доктор Норрис пальпирует лимфоузлы Тейлор.

— Ной, привет. Заходи. Мы как раз проводим предварительный осмотр.

Тейлор бледная, худая и выглядит уставшей. Ее каштановые волосы сальные и безжизненные – у нее всегда были густые, блестящие, великолепные, ухоженные волосы. Она гордилась ими и своей внешностью в целом.

У меня встает ком в горле, когда я вхожу в смотровую и сажусь на стул по диагонали от кушетки, на которой сидит Тейлор.

— Привет, милый, — говорит она, одаривая меня нежной, любящей улыбкой, которая озаряла мою жизнь последние тридцать лет. — Ты успел.

— Конечно, любовь моя, — бормочу я, с трудом сглатывая. — Конечно, я успел.

— Хорошо, ложись на спину, — говорит доктор Норрис.

Тейлор ложится, и он осторожно задирает край ее большой, мешковатой серой толстовки с логотипом пожарного департамента до диафрагмы и бережно пальпирует живот; она морщится, шипит от деликатного давления его кончиков пальцев, когда они проходят определенное место в верхней правой части, прямо под ребрами.

Тейлор уже сдавала биопсию костного мозга. Люмбальные пункции. Общий анализ крови. Сегодня – сканирование и результаты остальных анализов.

Мне приходится ждать и наблюдать из аппаратной, пока она проходит серию томографических исследований. Я смотрю на изображения, появляющиеся на экранах техника, и жалею, что не понимаю, на что я смотрю.

Позже мы сидим в кабинете Ала, на соседних стульях, держась за руки, пока врач оценивает результаты различных анализов.

Его лицо серьезно, он откидывается на спинку кресла, явно не решаясь сообщить новости.

Тейлор шмыгает носом и сжимает мою руку.

— Просто скажи это, Ал. Между нами уже давно нет тайн. Нет смысла ходить вокруг да около в такой момент. Я прекрасно понимаю, что мои дела идут не очень хорошо.

Мы знаем Ала целую вечность. Он и его семья переехали в Томлин-Фоллс в шестом классе, и он был частью нашего круга общения всю среднюю и старшую школу. Он уехал из города в колледж, получил медицинское образование в каком-то престижном университете Лиги плюща на Восточном побережье и почти двадцать лет назад открыл свою практику здесь, в родном городе. Так что для Ала это личное.

Он трет лицо обеими руками, тяжело вздыхая.

— Это лейкемия четвертой стадии, Тейлор.

— Четвертой стадии? — Я почти выкрикиваю последние слова. — Как… как это могло?.. — Мне приходится засунуть руки под бедра, чтобы не швырнуть степлер в стену. — Как у нее может быть рак четвертой стадии? Она начала чувствовать себя плохо только две недели назад!

Прикосновение Тейлор к моей руке мягкое.

— Признаки были еще до этого, милый. Я просто… не придала им значения. Мне сорок пять – боли, ломота и странные физические ощущения нормальны в этом возрасте. У меня пременопауза. — Она пожимает плечами, как будто это все, что можно сказать.

Ал явно в растерянности.

— Это… боже. Я знаю, что я профессионал, и это моя работа, но… — Он закрывает глаза, качает головой, вздыхает и начинает сначала. — Рак распространился везде, ребята. Печень. Лимфоузлы. Кости.

— Господи, — шепчу я.

Тейлор прерывисто вздыхает.

— Сколько, Ал?

Долгая пауза.

— Лечение может дать тебе больше времени, но…

— Рак не остановить, — переводит она.

— Нет, — отвечает он. — Мне жаль. Недели. В лучшем случае несколько месяцев. Мы могли бы, возможно, дать тебе еще несколько дополнительных недель, месяц или два максимум, при агрессивном лечении.