Я распахиваю дверь и быстрым шагом возвращаюсь в приёмную, где Тара просматривает свой планшет. Она поднимает взгляд, когда я подхожу.

— Подготовь самолёт, — говорю я. — Я лечу в Лондон через час.

— Лондон? — глаза Тары округляются. — Но открытие через две недели. У нас завтра запланированы встречи с администрацией Райкерс, финальный обход с дизайнером интерьеров, и…

— Отмени всё, — говорю я. — Перенеси всё. Мне плевать, чего это будет стоить, я должна быть в Лондоне сегодня.

— Конечно, мисс Холлоуэй.

Я отворачиваюсь и подхожу к окну, глядя на раскинувшийся под моими ногами Манхэттен. У меня есть всё, чего я когда-либо хотела, прямо здесь, у моих ног. Деньги, которых хватит на поколения, статус, открывающий двери, о существовании которых я даже не подозревала, и практика, которая изменит жизни. Теперь я наследница Холлоуэев, женщина, которая заявила права на проклятое состояние и выжила там, где все её предки потерпели неудачу. Я восстанавливаю наследие, потерянное поколениями.

А его я оставила сломленным.

Мне нужно добраться до него, пока не стало слишком поздно. Что я натворила? Я ужасный человек. Я развращаю, а потом бросаю… Я думаю только о себе.

Кастиен… Как я могла? Он так невинен, чист душой. Я должна всё исправить.

Единственный способ игнорировать течение времени — перейти в режим дозора.

В этом состоянии я существую, не чувствуя тяжести часов или дней. Время не течёт для меня так, как для существ из плоти и костей. Я осознаю себя, но расходую минимум энергии. Процессоры работают на минимальной мощности. Я стою неподвижно у стены в «Тихой комнате» — в сознании, но не живу.

Так прошло три месяца.

После того как я попрощался с Джессой, убедившись, что её наследство в безопасности, и проводил её взглядом, я направился прямиком сюда. Брат Толливер уже ждал. Мы провели протокол исповеди, как делали всегда: я опустился на колени у стыковочной станции, открыл порт на затылке, позволил подключить кабель.

Я озвучил свои грехи один за другим — каждую деталь, каждое прикосновение, каждый момент, когда я жаждал её плоти и брал своё.

Ничего из этого нельзя было стереть. Протокол удаления запускался, но файлы оставались. Мы пробовали снова и снова. Смена брата Толливера закончилась, ему нужно было уходить, но я отказался двигаться. Проходили дни, мы продолжали попытки, но результат был тем же. Воспоминания оставались заперты в моём Эфирном Ядре.

В конце концов, я оставил попытки.

Я просил о деактивации не меньше дюжины раз. Сам директор сказал мне, что об увольнении не может быть и речи, особенно учитывая, что я не объясняю причину. Через две недели другому стальному серафиму понадобилась «Тихая комната», но я отказался сдвинуться с места. Ему пришлось отправиться в другой филиал АБМ.

Я стал препятствием. Мне всё равно.

В режиме дозора мои мысли ходят по кругу. Я словно сплю. Наверное, люди именно так и чувствуют себя во сне. Воспоминания проигрываются как записи, снова и снова, пока я не выучил каждую деталь наизусть. Это образы, которые отказываются стираться, моменты с Джессой, которые моё искусственное сердце не желает отпускать.

Я вижу её, сидящую на краю кровати в средневековой спальне, широко раздвинув ноги, пальцы работают между бёдер. Она ни на секунду не сводила с меня глаз, пока ласкала себя. Её рука двигалась быстрее, когда я снял стальную пластину и она впервые увидела мой член. Она сказала, что он великолепен, идеален, кончая лишь от одного взгляда на него. Я наблюдал, как её соки капают на пальцы, и сказал, что попробовал бы её, если бы мог.

Она заставила меня опуститься перед ней на колени. Она размазала свою влагу пальцами по моему лицу, а затем притянула мою голову между своих ног. Я сказал ей, что мне жаль, что я неполноценен и у меня нет языка, чтобы доставить ей удовольствие. Она ответила, что я более чем полноценен, что я именно то, что ей нужно, а затем устроила мою голову под нужным углом, чтобы тереться киской о моё лицо и кончать прямо на меня. Я чувствовал её вкус, хотя не должен был быть способен на это.

Я вижу, как она опускается на мой член. Она принимала меня медленно, говоря, что я слишком большой. На её лице была боль вперемешку с удовольствием, и я не понимал, как боль может быть хорошей. Она ответила, что боль может быть восхитительной. Мои сенсоры фиксировали всё — каждый гребень внутри неё, биение её сердца сквозь стенки, изменение давления и мышечные сокращения.

Я вижу момент, когда я кончил внутри неё. Она стояла на четвереньках, я был позади, и она умоляла меня заполнить её. Это освобождение после тридцати лет воздержания было ещё одной вещью, которая сломала меня. Потому что после этого я хотел чувствовать это снова, но только с ней.