Теперь, когда я знаю, что она удовлетворена, — мой черёд. Я позволяю себе кончить внутри неё и чувствую, как серебристая жидкость изливается из моего Эфирного Ядра, направляясь по телу и высвобождаясь в неё. После того, как я наполнил её до краев, часть моей спермы вытекает наружу из места, где мы соединены. Вид этого пробуждает во мне нечто первобытное, чего я не до конца понимаю. Я чувствую собственничество по отношению к ней. Вместо того, чтобы хотеть оттолкнуть её после того, как насытился, я хочу притянуть её ближе, слиться своим телом с её. Я читал книги и видел фильмы, где мужчина отворачивался на бок и забывал о женщине в своей постели после секса, и я не могу этого понять. Каждый раз, когда я обладаю ею, это особенный момент, и он лишь делает меня более зависимым.

Джесса обмякла подо мной. Её грудь быстро вздымается и опускается, пока она пытается перевести дыхание. Я смотрю на её лицо, она улыбается мне — уставшая, но довольная, глаза полуприкрыты и подёрнуты поволокой удовлетворения.

Я снова осторожно переворачиваю нас, помня о тесноте пространства и её изнеможении. Теперь она сверху, лежит у меня на груди. Я всё ещё внутри неё, всё ещё возбуждён. Я не хочу отделяться от её тела. Она прижимается к моей груди, устраиваясь поудобнее со вздохом. Я натягиваю одеяло, чтобы она не замёрзла, и обязательно нагреваю своё тело изнутри ради неё. Я поддерживаю температуру, комфортную для неё, позволяя жару излучаться через мою сталь в её кожу.

— Как думаешь, у нас получится? — спрашиваю я.

— Конечно, получится. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мы такие разные, и я видел, как стюарды смотрели на нас.

Я помню их взгляды — смесь любопытства и изумления. Они не были враждебны, но и не были безразличны. Лично меня это не беспокоит. На меня пялятся уже тридцать лет, с тех пор как АБМ признали меня и моих братьев личностями. Но я боюсь, что это повлияет на Джессу и нежелательное внимание станет бременем, на которое она не подписывалась.

— Это не имеет значения. Кто они? И кто мы? Кастиен, я — наследница Холлоуэев, и я делаю то, что хочу. Ты — механический ангел с алхимическим сердцем, и любой, кто бросит тебе вызов, был бы безумцем. Мы можем делать всё, что захотим.

— Но люди будут говорить…

— Пусть говорят. Внимание только поможет моему бизнесу. Пока один офис, но я планирую открыть ещё несколько. — Она смеётся и смотрит на меня, её глаза светятся озорством. — Не беспокойся об этом.

— А если внимание будет только негативным и затронет тебя?

— Ты же знаешь меня, правда? Я сильная. И у меня есть ты.

— Всегда. Я у тебя есть всегда и навсегда.

— Это всё, что мне нужно. Мы завоюем мир вместе, вот увидишь.

Она зевает. Через несколько минут её дыхание становится глубже, и я понимаю, что она спит. Я чувствую, как её тело расслабляется, погружаясь в бессознательное состояние, её вес оседает на мне более полно. Сердцебиение замедляется до ритма покоя.

Я перехожу в режим дозора. Мои процессоры замедляются до минимальной активности, но я остаюсь в курсе её присутствия. Я отслеживаю её дыхание, пульс и слежу за температурой. Мой разум обрабатывает то, что только что произошло, обдумывает будущее, которое нас ждёт, и размышляет о том, что значит служить той, кого я люблю.

Разница между обязанностью и преданностью кристаллизуется. Пятьсот двадцать четыре года я служил, потому что был запрограммирован служить. Борджиа, итальянская армия, «Талос Дайнэмикс», Агентство безопасности «Монстр». Я выполнял приказы, потому что у меня не было иного выбора, и, по правде, никто никогда не говорил мне, что у меня есть выбор. АБМ пытались дать мне понять, что я свободен, но мало что из сказанного ими действительно отложилось в памяти.

Это другое. Служение Джессе — не обязанность, прописанная в моём коде. Это преданность, которую я выбираю сам. Она не приказывает мне. Она просит, и я хочу отдать ей всё.

Я не знаю, что принесёт будущее, но, если Джесса говорит, что мы будем в порядке, значит, я ей верю. Я доверяю ей. Мы завоюем мир вместе, если она того захочет. Я сложу его к её ногам, если она попросит. Служение — моё предназначение, и я не чувствую по этому поводу обиды.

Однако это первый раз, когда оно обретает для меня полный смысл. Когда оно кажется правильным.

Потому что я служу ей.

Я хмурюсь, глядя на планшет. Не верится, что журналистка так переврала все мои слова.

Я развалилась на диване, закинув ноги на журнальный столик. Чёрные туфли валяются на ковре — я скинула их, как только пришла домой. В пентхаусе тихо, слышен лишь едва уловимый гул города на сорок этажей ниже. Панорамные окна открывают вид на сияющий в вечерних сумерках Манхэттен, но я не смотрю на пейзаж. Я читаю статью, от которой с каждым абзацем поднимается давление.

Фотографии — это живые, искренние снимки с интервью, которое было на прошлой неделе. Мы с Кастиеном в гостиной: он стоит за диваном, положив руку мне на плечо. Я смеюсь над чем-то, что он сказал. Ещё одно фото у окна, где его крылья частично расправлены. Фотограф поймал настоящие моменты, и я думала, что это хорошо. Думала, люди увидят, что у нас есть.

Но журналистка взяла эти моменты и отравила их.