Я чувствую взгляд Кастиена у себя на спине; тяжесть его взора ощущается как мягкое прикосновение между лопаток, стекающее вниз по позвоночнику. Я хватаю полотенце и быстро растираюсь, водя им по рукам, по животу, между ног, по бёдрам. Кожа стала розовой и саднит там, где грубая ткань дерёт её.

Натягиваю сухие трусики, воюя с резинкой; спортивный бюстгальтер удаётся застегнуть только с третьей попытки — пальцы по-прежнему не работают. Термобельё, сухие штаны. Каждый слой помогает, но этого мало. Я всё ещё дрожу.

Всё это время Кастиен не шелохнулся, не отвернулся, чтобы дать мне уединение, и не проронил ни слова. Его молчание звучит оглушительнее любого комментария, который он мог бы отпустить. Мне почти хочется, чтобы он что-то сказал — что угодно, лишь бы разбить это напряжение.

Впрочем, вполне возможно, что это напряжение существует только в моей голове.

Ради всего святого, Джесса. Помни: ты — человек, он — машина.

Я прочищаю горло.

— Прости, что пришлось делать это при тебе, — слова даются с трудом. Зубы стучат между слогами. — Но я не могла… я не могу…

Я чихаю так яростно, что сгибаюсь пополам. Тело сотрясают судороги. Ещё один чих, потом кашель — такой сухой и жесткий, что в груди всё горит, а горло, кажется, разрывается в клочья. Я не могу вздохнуть, воздух не идёт. Каждый приступ — будто что-то отрывается внутри лёгких. Глаза слезятся, нос течёт, я упираюсь руками в колени. Голова кружится, всё плывёт — приходится несколько раз моргнуть, чтобы остановить вращение комнаты. Грудь болит, и мне кажется, я чувствую привкус крови.

И тут Кастиен двигается. Он тянется ко мне.

— Я могу помочь.

Его глаза вспыхивают ярче, серебристое свечение становится почти белым. Воздух вокруг него начинает дрожать, как марево над раскаленным асфальтом в летний полдень, будто он генерирует собственную атмосферу.

Его руки обхватывают мои плечи. Они огромные. Сначала сталь кажется холодной через ткань рукавов, но затем прорывается тепло. Это не постепенное прогревание, а настоящая волна жара, которая обрушивается на моё тело.

Я вздрагиваю. Контраст между ледяным ознобом и внезапным теплом болезненный и шокирующий, но в самом лучшем смысле. Будто окунулась в горячую ванну, когда промёрзла до костей, или прижала руки к батарее, вернувшись из метели. Тепло проникает в мышцы, растекается по костям, расходясь от мест захвата волнами, которые я ощущаю всем телом.

С моих губ срывается стон, прежде чем я успеваю его подавить. Звук постыдный, но я ничего не могу с собой поделать.

— Спасибо. Это… это просто потрясающе…

Мой голос ломается на последнем слове, и колени подгибаются. Силы просто вытекают из ног, будто кто-то перерезал державшие меня нити.

Кастиен ловит меня, прежде чем я успеваю приложиться об пол. Одна рука обвивает талию, вторая поддерживает спину. Он опускается на пол, увлекая меня за собой. Я не сопротивляюсь. Не могу. У меня больше не осталось сил.

Он садится, прислонившись спиной к стене, и усаживает меня между своих бёдер, притягивая к себе. Моя спина вдавливается в его грудь, и я в очередной раз осознаю, какой он огромный, сколько пространства занимает. Я полностью им поглощена. Окружена. Его руки смыкаются вокруг меня, перекрещиваясь на животе, ладони лежат на рёбрах. Грудь — сплошной монолит, стена теплой стали. Его бёдра плотно прижимают мои, он подаёт крылья вперёд, заключая нас обоих в клетку.

Словно сижу внутри печи. Жар исходит от каждой точки соприкосновения.

Тепло Кастиена везде, неотвратимое и совершенное. Оно просачивается сквозь одежду, под кожу, проникает глубоко в центр, где засел лёд.

Дрожь утихает. Жестокий озноб, разрывавший тело, сменяется мелкой дрожью, а затем и вовсе исчезает. Мышцы разжимаются, плечи опускаются, челюсть наконец расслабляется. Облегчение такое сильное, что становится почти невыносимым. Глаза щиплет от слёз, которые так и не пролились. Мне хочется плакать от одного только осознания, что мне больше не холодно.

Я кладу голову на его грудь. Она кажется слишком тяжёлой, чтобы держать её самой.

— Не знала, что ты так умеешь, — мой голос звучит сонно. — Разогреваться, я имею в виду.

Кастиен сжимает меня чуть крепче.

— Я могу объяснить, как это работает, — говорит он.

— Мгм… мне любопытно.

— Меня создал Леонардо да Винчи в 1502 году, — начинает он. — Он не просто построил машину. Он использовал запретную алхимию, украденную из ватиканских архивов, и заточил искру жизни внутри металлической оболочки. Я не совсем робот, я — искусственная душа, помещённая в сталь.

Я медленно моргаю, пытаясь осознать это. Что значит «не робот»? И как это искусственная душа… может быть душой?

— У меня есть Эфирное Ядро, — продолжает Кастиен. — Оно находится здесь.

Одна из его рук смещается и давит на грудь за моей спиной. Теперь я понимаю, что тепло исходит именно из этой точки.