Прошли годы с тех пор, как кто-либо видел мою руку. Я не показывала ее даже семье. Это напоминало им о том, что произошло со мной и бабушкой Торой. Напоминало о том, что я отличаюсь, что во мне есть нечто оскверненное.

— Вайпер, мне не нужна твоя помощь. Я справлюсь.

Он смахнул с тумбы у раковины немногочисленные банные принадлежности, и те со звоном грохнулись на пол.

— Садись.

Живот сжало от нервного напряжения. Я попыталась вырвать запястье из его пальцев, но его хватка была железной.

— Я… пожалуйста, я сама могу о себе позаботиться.

— Твои шрамы не заставят меня думать о тебе иначе. Садись, Косторез.

Его тон не оставлял места для споров. Я стиснула зубы и запрыгнула на тумбу. Он раздвинул мои колени и встал между ними. Я едва могла здраво мыслить, когда он стоял так близко. Пожалуй, именно поэтому он и находился в считаных дюймах от меня — знал, что это заставит меня замолчать.

Он потянул за ткань моей перчатки, но она прилипла, и я поморщилась. Его брови сдвинулись к переносице, и он остановился. Мгновение спустя он уже держал ножницы: просунув их вдоль моей ладони, он разрезал ткань. Рваная рана оказалась шире, чем я думала — виднелась мышечная ткань и даже белая кость. Почувствовав легкую тошноту, я отвернулась. Теплая вода потекла по коже, обжигая ее.

— Ты должен мне новую перчатку, Вайпер.

— Я достану тебе новую.

Мягкая ткань, которую он обернул вокруг моей руки, была кремового цвета. Теперь она навсегда останется в пятнах. Когда он убрал ее, подушечки его пальцев скользнули по моей изуродованной шрамами плоти. Его глаза поднялись к моим, в них читался немой вопрос. Меня затошнило ещё сильнее. Я не хотела, чтобы он видел эти шрамы.

— Что произошло? Думаю, мы уже прошли тот этап, когда ты скрывала это от меня.

— Волк. — Я встретила его взгляд и солгала, как лгала годами. Эту историю мы рассказывали всегда. На меня напал волк, а отец меня спас.

— Волк, — произнес он абсолютно сухим тоном.

— Да, волк. Вампиры — не единственные хищники в Лотлтоне.

Он провел кончиком пальца по розовато-серебристым шрамам, образующим полукруг. Я знала, как это выглядит, знала, о чем он думает.

— Некоторые из них похожи на… следы зубов.

— У волков есть зубы, насколько я помню.

Воздух стал плотным. Он не верил мне, но и догадаться о правде не мог. Это было невозможно. Я доверяла Вандеру до определенного предела, но никогда и ни за что не рассказала бы ему, что произошло на самом деле. Я не могла. Он бы убил меня. Вонзил бы свой кинжал прямо мне в сердце. Я не была вампиром, но он бы не стал разбираться. Он услышал бы, что на меня напали и укусили, и его реакция была бы однозначной. Он был ассасином, рожденным и обученным для того, чтобы убивать вампиров.

Я не знала, почему я отличаюсь, почему не сгораю на солнце и не жажду крови, почему не умерла в ту ночь. Я читала, что большинство детей не переживают обращения, но я выжила. И я не превратилась в монстра. Я не знала, почему единственными последствиями укуса того вампира стали эти шрамы да то, что радужка моего глаза потемнела до черноты с той стороны, куда меня укусили.

Но я не могла сказать ему ничего из этого. Даже если бы он прислушался к разуму и поверил, что я не вампир, он рассказал бы другим, и меня бы забрали. Я не хотела даже представлять, что они со мной сделают. Стали бы ученые резать меня и проверять, что я могу выдержать, чтобы исследовать меня для своих книг и уроков? Заперли бы меня маги в клетке до конца моих дней, чтобы цедить мою кровь и использовать ее для своих заклинаний? Они, вероятно, натравили бы на меня другого вампира, просто чтобы проверить, правда ли это. Я не знала, что произойдет, если меня укусят во второй раз. Может быть, в первый мне просто повезло.

— Сколько тебе было лет? — спросил Вандер.

— Десять. Я вышла собирать яблоки возле дома. Волк погнался за мной и сбил с ног. Когда я попыталась оттолкнуть его, он впился мне в руку. — Я чеканила слова, словно заученные строки из книги. Никто, кроме моей семьи, не знал правды. Эта тайна никогда не покидала стен моего дома. Я сомневалась, что отец рассказал бы даже моим братьям и сестре, если бы они не услышали мои крики и панику родителей.

Я все еще помнила, как они спорили о том, что им делать, если я переживу эту ночь. Мама не могла перестать рыдать. Это был первый и последний раз, когда я видела, как плачет мой отец. На следующее утро он держал меня на руках и сказал, что хочет вместе посмотреть на восход солнца, и что он будет прекрасен — самый прекрасный рассвет, который только был. Он пытался сдержать эмоции, но его глаза были красными, а слезы продолжали скатываться по щекам. Я знала, что это значит. Он крепко прижимал меня к своей груди, плача мне в плечо, пока мы стояли у дверного проема. Мама лежала, свернувшись калачиком, на полу кухни, а братья и сестра пытались ее утешить. Думаю, она хотела встать, чтобы обнять меня, попрощаться, но не смогла.