Следующие несколько часов прошли как в тумане. Она перепроверяла компасы, клала куттер то на один курс, то на другой, и держала берги по правому борту. Когда воздух расчищался, она ненадолго ускорялась, делая до ста пятидесяти миль в час, а то и больше. Сплошной стеной подступали облака — она выпускала тормозные паруса, сбрасывала газ и входила в них носом на скорости пять миль в час. Там бесчисленные снежинки застилали ей обзор, заставляя ее браниться и все крутить штурвал, чтобы избежать воображаемых препятствий.

И каждую секунду всех этих долгих часов она осознавала, что за ее спиной ширится прошлое, с которым покончено, тянутся места, к которым больше никогда не вернуться, и люди, с которыми больше никогда не увидеться.

Когда она добралась до таинственного места, воздух был чист. Чтобы не заснуть, Леаль скользила низко над вершинами бергов, и потому не отрывала глаз от звероподобных гротескных фигур, вырисовывающихся в свете фар. Она всматривалась вперед, оценивая изгиб образуемого айсбергами ландшафта, когда он внезапно оборвался: изрезанная зубцами линия, уходящая в бесконечность слева направо, а после нее — одна чернота. Сначала она решила, что приближается к особо плотной облачной гряде, примыкающей к стене Вирги; но, подлетев ближе, увидела, что на самом деле айсберговые поля здесь просто заканчиваются.

Она наполовину очумела от изнеможения, дико проголодалась и у нее все болело, так что в тот момент ей показалась совершенно здравой идея открыть заиндевевший пилотский фонарь куттера и посмотреть своими глазами.

Стоило ей откинуть назад пластиковый пузырь, как на нее набросился холод, зато Леаль, ахнув, полностью пришла в себя. Она дрожала, но была жива. Придя в возбуждение, она издала торжествующий крик. Что бы там ни случилось, она сюда добралась.

Было одно такое древнее слово — в Вирге оно ни с чем не соотносилось — она помнила, как пробовала его на вкус и несколько раз повторила, впервые прочитав его в детстве. Слово это было «берег», и именно на берег она смотрела сейчас. За линией бергов виднелась черная, гладкая кожа Вирги, причем была заметна единственно благодаря маслянистому, радужному мерцанию, что от нее порой отражалось.

В «Обитателях оболочки мира» говорилось об эанорах, гигантских существах, которые очищают кожу мира от айсбергов. Похоже, по крайней мере в этом пункте книга была точна. Леаль не видела здесь никаких признаков жизни, но что еще, кроме какого-нибудь чудовищного червя, могло пастись на такой необъятной толще льда?

Брун и его люди сильно удивились, когда наткнулись на этот участок, и их экспедиция из любопытства нанесла его на карту. Этот участок стены, очищенный ото льда, имел шестьсот миль в поперечнике и, насколько мог судить Брун, был идеально круглым.

Место, которое искала Леаль, — Брунова «дыра в небе» — находилось в центре круга.

Ее фара была настолько слаба, а равнина настолько огромна, что она могла бы охотиться за этим сказочным отверстием до конца своих дней; но Брун рассказал ей, как найти центр круга.

— Используйте один компас, чтобы проложить курс перпендикулярно к краю линии бергов, — сказал он. — Затем пройдите вдоль бергов где-то сотню миль и проложите аналогичный курс с помощью второго компаса. Следуйте этим курсом так, чтобы показания обоих компасов сближались. Там, где они сойдутся, — центр круга.

Она так устала! Леаль установила первый курс, но перспектива пролететь еще пять или шесть сотен миль, всю дорогу меняя направление, слишком пугала. Она повела куттер обратно к линии неподвижных бергов; ее фара рыскала поверх них, высвечивая на миг среди белых гигантов то плечо, то колено или клык. Наконец Леаль выбрала зазубренный, расколотый конус, где хватало местечек, чтобы кинуть веревку и пришвартоваться. Она привязала к нему куттер и выключила двигатели.

Сперва ей показалось, что и ее и весь мир поглотила какая-то чудовищная, абсолютная тишина; но, засыпая, Леаль слышала жужжание маленького обогревателя, вокруг которого свернулась, а на его фоне — какое-то постоянное бормотание, слишком слабое, чтобы его разобрать. Но не голос чудовища, тут она была уверена. Это пело ей колыбельную медленное колыхание миллионов айсбергов, это звучали беседы скрежещущих льдин.

Не голод заставил ее снова действовать, но жажда. Леаль спала неспокойным и прерывистым сном, и трудно было четко провести границу между забытьем и новым днем. Хоть она и оставалась по-прежнему измотана, но перед лицом потребностей собственного тела просто вынуждена была покончить с отдыхом.