— У меня есть друзья. — Чистая правда: она была уверена, что люди Хайдена укроют ее, хотя и не смогут прятать вечно. Но воспользоваться этим выходом она, по совести говоря, не могла.

Она продолжала думать об Исли, и очень теперь жалела, что все эти годы неверно судила о нем. Он замкнулся в своей скорлупе — в силу необходимости, но при этом держался под бременем своих обязательств отменно. Кем он грезил стать, одиноко лежа в своей постели долгими ночами? Ну конечно, когда-то у него были мечты, но он отставил их ради брата и холодного музея мертвой машинерии. Когда-то Леаль с пренебрежением относилась к людям, у которых достало глупости так поступить. Теперь она видела в выборе Исли героизм более зрелый, чем бравый авантюризм Хайдена Гриффина.

Она рисковала утонуть в печали и сожалениях. Чтобы от них избавиться, Леаль обратилась к «Полиистории», однако обнаружила, что не решается взяться за нее. В конце концов, именно ее упрямое желание найти книгу стоило Исли жизни. Раскрыв том, она, вне всякого сомнения, обнаружила бы бредни какого-нибудь древнего глупца. Книжка наверняка была бесполезна — обличительные тирады сумасшедшего, которые не стоили самой крошечной из безделушек в музее Исли. Через несколько мгновений после начала чтения она поймет, что он отдал свою жизнь ни за грош, а она простилась со своим городом, своей жизнью в нем, а может быть, и самой жизнью, ради пустых слов.

«Полиистория» начиналась со следующего:

Говорят, что историю пишут победители. Если так, то это завещание проигравшего.

Предмет моей книги — ни много ни мало как величайшая ошибка человечества, и как она произошла; как мы, люди Вирги, стали бояться тех, кто был нам наиболее предан; и как мы вступили в союз с силами, настроенными на наше собственное уничтожение — просто потому, что эти силы были нам более знакомы, чем наши истинные друзья.

Если ты заинтересуешься, дорогой читатель, что же нас так перепугало и что за качествами были наделены те громадные холодные разумы, которые помогли создать наш мир и которых мы предали; если ты хочешь узнать природу таких невообразимых сил, что могли создать Виргу или Крусибл, то, прежде чем читать дальше, приложи пальцы к пульсирующей жилке на своей шее.

Прочитав это, Леаль разрыдалась и едва не отбросила книгу в отчаянии. Однако ее взгляд зацепился за следующие строки:

Ибо движитель, который ты чувствуешь под своей кожей, сродни движителям тех умов, чью дружбу мы отвергли, в самом главном: он бессознателен. Созданные, и все же без создателя; хитроумные, хотя и не думающие; эффективные, но запредельно спонтанные. Таковы же и все механизмы, которые — неприметно для тебя — инструментуют великую симфонию твоего собственного сознания.

Поэтому, если бы ты искал силы, которые создали и поддерживают наш мир — наших истинных союзников, — ты бы ошибся, если бы искал хоть что-то похожее на человеческое начало. Поистине, устремление за таким началом обрекло на гибель миллионы мужчин и женщин, как обрекли они и нас, наследников Вирги.

С края поля зрения что-то мигнуло; Леаль подняла голову и подождала. Через несколько секунд мигнуло снова: короткий взблеск зеленого света в миле или двух от веревки. Здесь был ее поворот.

Она тщательно настроила свой новый гирокомпас и трижды проверила его, прежде чем глубоко вздохнуть и отвернуть куттер прочь от трассы. Впереди ждали черные тучи на черном небе, и ни городов, ни ферм, ни производства. Она покидала свою страну.

С минуту или две она замечала отраженные вспышки маяка, а потом они исчезли. Пока Леаль снова проверяла компас, руки у нее немного дрожали. Если бы ее не успокаивало свечение маленьких радиевых циферблатов, контрастирующее с фосфоресцирующими анемонами на приборной панели, она бы повернула назад. Хотя теперь возвращаться было некуда.

Далее читать стало небезопасно. Ей приходилось постоянно следить за угрозами незнакомого воздушного района — в частности, за айсбергами, которые могли попасться в такой близости от мировой стены. Проблема заключалась в том, что смотреть было буквально не на что; она могла ни с чем не повстречаться за целые часы, но приходилось быть бдительной, потому что камни, ломаные деревянные балки или прочие летучие неприятности о себе предупреждать не спешили. Это означало, что она ничем не могла заняться, кроме как вглядываться сквозь лобовое стекло и размышлять.

Все, что она делала в Сьере, казалось ей пьесой, которую она все репетировала, но так и не сыграла. Она гордилась своей жизнью там, но теперь ее друзья — даже Шона — казались ей реальными лишь наполовину, а ее достижения — бессмысленными. Она шагнула из светлого детства в город теней-незнакомцев и мрачного честолюбия, и позволила увести себя куда-то очень далеко от самой Леали. Она забыла, зачем пришла туда и чего хотела добиться.