— А про меня?

— Твоя няня. — Я открываю рот, но он поднимает глаза. — Не специально. Просто она плохо умела хранить секреты, а я уже подозревал неладное. Я знал, что у неё есть дочь, которую она от нас скрывала, и примерно догадывался почему. Когда я прижал её вопросами, она проговорилась о том, что видела, как ты кое-что сделала. Она отвела внимание от собственного ребёнка на тебя — и это сработало. Потому что тогда настала моя очередь бояться.

Он вздыхает и снова смотрит на воду.

— Я знал, в чём мой долг. Знал, что должен немедленно сообщить о тебе в Темпестаде, но… не смог. Несколько недель жил с этим знанием, и каждый раз, решив, что сегодня тот день, когда я отдам свою единственную дочь Гасителям, так и не мог заставить себя это сделать.

— Я понимаю, что отцом был далеко не лучшим, но тогда осознал: я действительно сделаю всё, лишь бы они до тебя не добрались. И сделал всё возможное, чтобы сохранить твой секрет.

— Ты приказал убить мою няню, — шепчу я. Он кивает.

— Она была незакрытым хвостом.

Он говорит об этом настолько буднично, что я не могу разобраться в собственных чувствах. Он хотел защитить меня — но ценой, которую я никогда и ни за что не попросила бы заплатить.

— Я бы никогда не попросила тебя делать это ради меня, — говорю я. Он смотрит на меня.

— Знаю. Поэтому я и не собирался, чтобы ты когда-нибудь узнала. Ты всегда была… не такой, как я.

Я понимаю, что он имеет в виду. Я слышала подобное почти каждый день своей жизни. — Мягкая. Слабая. Я знаю.

Его челюсть напрягается, взгляд дрогнул. — Нет. Ты не такая. Думаю, я просто… никогда тебя не понимал, Поэт. Когда в прошлом году ты пошла против меня, я понял, что всё это время совершенно неправильно тебя оценивал. Ты не слабая. У тебя просто другой вид силы. К сожалению для меня, понял я это слишком поздно.

Я теряю дар речи.

— Это почти прозвучало как комплимент, — наконец говорю я. Он сухо усмехается, затем снова оценивающе смотрит на меня.

— Это признание, что я ошибался насчёт тебя, — отвечает он и отводит взгляд.

— Слишком поздно для чего? — спрашиваю я. — Не успел придумать, как мной манипулировать?

Он открывает рот, закрывает его и вздыхает. — Полагаю, да.

Почему этот человек до сих пор умудряется меня удивлять?

— Из-за тебя Грета осталась без матери. Она чуть не умерла.

Он разводит руками. — Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не жалею о сделанном. Это много лет сохраняло тебе жизнь — пока девчонка Робинс не пришла и всё не испортила.

— Моя няня никому бы не сказала. Она любила меня.

— Ей платили за то, чтобы она тебя любила, Поэт. Ты правда думаешь, что, если бы пришлось выбирать, она поставила бы тебя выше собственной дочери?

Я с трудом сглатываю ком, пропитанный горечью сожаления. — Наверное, нет.

Мы оба ненадолго замолкаем, потом я спрашиваю: — А генерал Сол? Почему ты рассказал ей обо мне?

— Потому что начал подозревать, что с тобой происходит что-то ещё. Я замечал, как ты нервничаешь перед штормами. Знал, что ты покидаешь город. С Рейном такого никогда не было. Мне казалось, только ей можно доверять.

— Сначала она ни в чём не признавалась, только велела наблюдать за тобой. Позже сама начала приходить ко мне с вопросами. В конце концов я понял, что она что-то скрывает и, возможно, ты тоже. Тогда она призналась, кто она и кто ты, и сказала, что однажды ей может понадобиться твоя помощь. Она не вечна, а без Призывателя шторма, который будет защищать и питать город энергией, Нью-Манхэттен начнёт рушиться. Я всегда знал, что она важна, но только тогда понял насколько.

Он качает головой и замолкает.

— Мама знает? — спрашиваю я. — Хоть что-нибудь из этого?

Его челюсть напрягается. — Она о многом догадывается, но ради твоей и её безопасности я запретил задавать вопросы. Чем меньше она знает, тем лучше. Иначе станет слишком уязвимой.

— Перед кем?

— Перед канцлерами. Если бы они узнали, кто ты, тебя бы убили. И меня тоже. Если твоя мать останется в неведении, это, возможно, защитит её. Хотя, если честно, я даже в этом не уверен.

— Они нам лгут, — шепчу я. Он поворачивается ко мне, взгляд острый, как нож, поблёскивающий в мутном полумраке.

— Никогда больше такого не произноси.

— Почему? Они солгали про Тьера-Фрайс и Завесу. Солгали, что мы единственные, кто остался. Солгали про… — Я обрываю себя, прежде чем сказать о лекарстве. Не знаю, можно ли доверять ему это. Поделилась ли Сол всеми своими секретами?

— Они лгут о Хранителях, — говорю вместо этого. — Хватают людей наугад. Большинство из них не заражены и никому не причинили вреда.

Отец кивает. — Ты права.

По его тону ясно: он недоговаривает.

Я прищуриваюсь. — Ты что-то знаешь об убийствах?