От печали на её лице у меня в животе разливается кислота. Всё внутри отчаянно хочет закричать, что это ложь, что Эдвард жив. Что его несправедливо держали в тюрьме. Что теперь он в безопасности, но скоро ему придётся покинуть Нью-Манхэттен и, вероятно, она больше никогда его не увидит.

Вместо этого я так сильно прикусываю язык, что почти чувствую вкус крови.

— Мне очень жаль, — говорю я. — Уверена, будь он сейчас здесь, он сказал бы, как сильно вас любит и что никогда не хотел, чтобы всё так вышло.

Миссис Чу опускает глаза.

— А я сказала бы, что тоже его люблю.

Она медленно, почти намеренно делает ещё один глоток.

— Но знаешь, что странно? — задумчиво произносит она. — Мать всегда знает. Даже когда дети думают, что очень ловко хранят свои секреты, мать всё равно знает.

Она не заканчивает мысль. Она подозревает, что ей солгали, но ничего не может с этим сделать. Кого обвинять? Любая попытка возразить принесёт только новые проблемы — и ни одного ответа.

Она склоняет голову и внимательно оглядывает меня, во взгляде появляется что-то проницательное.

— А что ещё вы бы ему сказали? — шепчу я, надеясь, что она понимает то, чего я не могу произнести вслух.

— Что я его прощаю. Что мне жаль, что я подвела его и что из-за меня он не мог выбрать то будущее, которое хотел. Ему не нужно было оставаться и заботиться обо мне, но после смерти отца он решил, что я — его ответственность. — Она тяжело вздыхает. — Я бы сказала ему, что всем сердцем надеюсь: он найдёт то, чего хочет. И что, как бы сильно я ни скучала по нему каждый день до конца жизни, со мной всё будет хорошо. У меня есть сестра, она обо мне позаботится. Я справлюсь.

Она говорит ровно, но с каждым словом я будто вижу, как от неё отслаивается крошечный кусочек души и навсегда уносится ветром.

— Уверена, он был бы благодарен это услышать.

Она протягивает руку. Я беру её, и миссис Чу сжимает мои пальцы.

— Береги себя, Поэт, — говорит она. — И, пожалуйста, иногда заходи ко мне.

У меня сжимается горло. Я и сама не знаю, сколько ещё пробуду здесь, но если останусь в Нью-Манхэттене, обещаю себе выполнить её просьбу.

— Спасибо, что уделили мне время, — говорю я. — Мне пора.

Она отпускает меня, и я выхожу из квартиры одновременно легче и тяжелее, чем пришла. Возможно, это не то завершение, на которое надеялись Эдвард и его мама, но хотя бы немного покоя я им дать смогла.

Я спускаюсь на лифте и выхожу в вестибюль.

И там сталкиваюсь лицом к лицу с отцом.

Глава 47

— Папа? — спрашиваю я. Его глаза расширяются. Он быстро проходит мимо меня и заходит в лифт, из которого я только что вышла. — Папа!

Он яростно жмёт кнопку закрытия дверей, но я втискиваюсь в проём. — Папа! Хватит!

Его лицо каменеет, плечи опускаются. — Здравствуй, Поэт.

— Здравствуй? Здравствуй?! Ты только что пытался от меня сбежать! Я пишу тебе уже несколько недель! Мне нужно с тобой поговорить.

— Сейчас неподходящее время, — говорит он. Двери лифта отскакивают обратно и снова пытаются закрыться на мне.

— Мне всё равно, — отвечаю я. — Либо мы поговорим прямо здесь, в вестибюле, либо пойдём куда-нибудь, где никто не услышит. Но ты поговоришь со мной сейчас же.

Он вздыхает и проводит ладонью по лицу. — Ладно. Только не здесь. — Двери снова раскрываются, и он протискивается мимо меня обратно в вестибюль. — Идём.

Я следую за ним. У стойки он останавливается и отдаёт Сирилу портфель, телефон и часы. — Присмотришь за этим?

— Без проблем, — добродушно отвечает Сирил.

Потом он кивает на меня. — И ты тоже.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чём он, но всё своё я оставила в Эмери.

— У меня нет телефона, — говорю я. Отец прищуривается. И не зря: никто никогда не выходит без своего устройства.

— Идём, — говорит отец, явно решив не комментировать это. Мы выходим наружу. Я бросаю взгляд за угол здания и замечаю Рука, который ждёт меня. Он отталкивается от стены, и его брови сходятся, когда он видит моего отца.

Я быстро машу ему, показывая, что со мной всё нормально и подходить не нужно.

И иду вслед за Грейди Грейвсом.

Мы спускаемся к центральному каналу и несколько минут идём по дорожке вдоль воды. Наконец отец останавливается у скамейки и жестом предлагает мне сесть.

Он устраивается рядом, и какое-то время мы молча смотрим на воду, где изредка проплывают лодки. Мимо проходят несколько людей и приветственно кивают нам.

— Зачем мы пришли сюда? — спрашиваю я, когда он так и не начинает говорить.

— Они слушают всё. Ты это знаешь.

Конечно, знаю.

— Папа, — говорю я. Он вздыхает, опускает голову и сцепляет руки.

— Я знаю, что должен тебе кое-что объяснить, — говорит он. — Просто не знаю, с чего начать.

— Тогда начну я. Как ты узнал? — спрашиваю. — Про Рейна и меня?

— Твой брат сам рассказал. Когда во время шторма случайно понял, кто он, так испугался, что сразу прибежал ко мне. Не знаю, доверял ли он мне настолько, что рассчитывал на защиту, или просто не соображал от страха. Ему было двенадцать, и больше идти было не к кому.