— Мне пришлось сказать, что ограждение дало сбой, — говорит Рук, пересказывая момент, когда меня схватил Шепчущий.

— Подожди, а почему Шепчущие вообще не могут пройти через ограду, если Искра им не вредит? — спрашиваю я.

— Могут, — отвечает Рук. — Но те, кто полностью поддался Безмолвию, почти не способны нормально воспринимать боль. Если бы они просто продолжали идти, ничего бы не случилось. Но из-за того, как работает их разум, удар током заставляет их словно зависнуть и остановиться. Если никто не толкнёт их вперёд, они будут стоять так, пока не умрут. Мы успеваем добраться до них раньше, поэтому серьёзного вреда это обычно не причиняет. Ограждения просто дают нам несколько лишних секунд при нападении.

— А ты сказал, что ограда сломалась, потому что не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о твоей невосприимчивости к Искре, — говорю я. — Ты прошёл сквозь неё без особых проблем.

— Верно. И я, и ты проскочили достаточно быстро и почти не пострадали.

Взгляд верховного командира мечется между нами, губы сжимаются. — Что значит «и ты»?

— Пап, — говорит Рук. — Поэт такая же, как я.

Лишь едва заметно расширившиеся глаза выдают, что верховный командир удивлён. — Правда? Ты уверен?

— Почти. Во время шторма у неё те же симптомы, что и у меня. — Рук подаётся вперёд, сцепив руки между коленями, и рассказывает о той ночи, когда мы держались за руки и вместе коснулись Искры. Саммит наверняка потрясён не меньше нас, но выдаёт это только ещё более глубокой складкой между бровями.

— Любопытно, — произносит он, долго разглядывая меня.

Я чувствую перемену. Открытой враждебности стало меньше, настороженного любопытства — больше.

— Других Призывателей шторма ты нашёл? — спрашивает он Рука.

— А что вообще значит «Призыватель шторма»? Почему вы нас так называете? — перебиваю я.

— У нас есть теория, — отвечает Саммит. — Что присутствие Рука, а теперь, видимо, и твоё, действительно притягивает штормы. Они словно тянутся к вам и… — Он обрывает себя и бросает взгляд на сына, будто понимая, что уже говорит лишнее.

— Помнишь, мы обсуждали, будто штормы нас ищут? — заканчивает за него Рук. — С Шепчущими, насколько мы можем судить, такого не бывает. Они не чувствуют такого сильного дискомфорта перед штормом и не испытывают потребности коснуться Искры. Многие вообще ничего не ощущают. Мы считаем, что похожие симптомы бывают только у самых сильных Шепчущих, да и то редко.

— А-а, — говорю я. — Понятно.

Хотя на самом деле мне по-прежнему ничего не понятно.

— Я не собирался привозить Поэт с собой, — говорит Рук, и слова больно задевают, хотя я это и так знала. Всё услышанное снова напоминает: он никогда не собирался оставаться в Нью-Манхэттене. Пока я в голове строила наше общее будущее, здесь его ждала настоящая жизнь. — Но в ночь выпускного бала всё пошло наперекосяк, и выбора не осталось.

Он рассказывает отцу об обвинении Тринити и о том, почему нам пришлось бежать из города. Закончив, Саммит несколько секунд молчит, глубоко вдыхает и качает головой.

Его явно что-то тревожит.

Наверное, моё присутствие действительно представляет угрозу. Меня не зря везли сюда с завязанными глазами. Здесь ненавидят Нью-Манхэттен и Щит, а я только начинаю понимать почему.

— Для начала разберёмся со смертью Шепчущего, — говорит верховный командир, возвращаясь к причине нашей встречи. — И мне придётся наказать Фишера. Ты находился под его командованием.

— Это моя вина, — говорит Рук. — Его даже рядом не было. Я жалею о случившемся, но Шепчущий собирался убить Поэт. Мне пришлось выбирать.

— Выбирать, — медленно повторяет Саммит, кивая. — Смотрю, с тех пор как ты ушёл, выборов ты сделал немало.

Рук отвечает отцу непроницаемым взглядом, и я подозреваю, что им многое предстоит обсудить без меня.

— Но и для тебя последствия должны быть публичными, — говорит Саммит и переводит взгляд на меня.

— Её не втягивай, — резко говорит Рук. — Я отвечу и за неё. Накажи меня. Поэт ничего не сделала. Она лежала на земле, он её душил. Действовал только я.

Глаза Саммита сужаются. — Как бы то ни было, вы оба понимаете, что она не может здесь остаться? Она одна из них.

Конечно, я и сама это знаю, но услышать вслух всё равно больно. Пальцы сжимаются в кулаки на бёдрах, ногти впиваются в ладони. — Мне некуда идти. — Слова вырываются тихо и неуверенно. — Они знают, кто я. Если вернусь, меня убьют.

— Я понимаю правила твоего мира, Поэт Грейвс, но ведь твой отец отчасти сам за них отвечает, разве нет?

— Пап, — начинает Рук, но Саммит поднимает ладонь.

— Мне жаль. — Его лицо немного смягчается. — Но твоё присутствие создаёт проблемы.

— Я понимаю.

— Он придёт за тобой? Твой отец?

Я коротко и горько усмехаюсь, отчего Саммит хмурится ещё сильнее. — Если честно, не знаю.