Я закрываю дверь и достаю чистую одежду: выданные в Эмери чёрные брюки и фиолетовую хлопковую тунику Штормовой гвардии. Переодеваюсь и открываю дверь. Рук ждёт, прислонившись к стене напротив, руки в карманах, одна нога упирается в стену.

— Ты всё это время стоял здесь? — спрашиваю я, и на его лице медленно появляется улыбка.

— Отличное место, чтобы постоять, — отвечает он, подхватывая нашу старую шутку.

— Тогда… у медицинского крыла. Когда ты ждал… то есть стоял…

— Я ждал, — говорит он. — Тебя. Хотел убедиться, что ты в порядке.

Я сжимаю пальцами кулон на шее.

— Зачем? От меня одни неприятности.

Мы снова встречаемся взглядами.

— Очень много неприятностей, — говорит он хриплым шёпотом. Несколько секунд мы молчим, потом Рук отталкивается от стены, явно передумав говорить то, что собирался. — Голодна?

— Умираю с голоду, — отвечаю я. Он так и держит руки в карманах, пока ведёт меня по коридорам. Вчера вечером он не выпускал меня из рук, а сегодня что-то изменилось? Хотелось бы, чтобы мне было всё равно.

Мы входим в оживлённую столовую с металлическими столами. Вокруг полно людей в одежде, которую я уже начинаю узнавать как форму Завесы.

На меня обрушиваются запах еды, весёлый гул голосов и стук приборов о тарелки. На мгновение всё почти напоминает Эмери. Я должна была тренироваться для Штормовой гвардии. Проводить время с друзьями. Вляпываться вместе с Тринити в безобидные неприятности.

От одного её имени в груди что-то сжимается. Интересно, смогу ли я когда-нибудь произносить его без ощущения, будто сердце насквозь прокручивают винтом.

Нокс, возможно, мёртв. Эдвард тоже. Я сменила Общество. Родители от меня отказались. А потом моя старейшая подруга меня предала.

Этот год вообще пошёл не по плану.

И я начинаю задумываться, по чему именно тоскую. Моей прежней жизни больше нет, даже если я прямо сейчас развернусь и пойду обратно в Нью-Манхэттен.

Мы встаём в очередь и набираем обычный завтрак. Очевидно, Рука здесь любят. Каждые несколько шагов нас кто-нибудь останавливает, здоровается или приветствует его возвращение, а потом взгляд падает на меня и превращается в озадаченное хмурое выражение.

Рук представляет меня как свою подругу, называет только имя и намеренно ничего не добавляет. Все достаточно вежливы, но я понимаю: они знают, кто я. По крайней мере, никто не называет меня Коркой в лицо, и уже это можно считать победой.

Набрав на тарелки яйца, тосты и бекон, мы находим свободный стол. Через минуту появляются Каллиопа и Фишер и садятся напротив друг друга.

— Вы же понимаете, что не обязаны сидеть с нами? — говорит Рук. — Мы не обидимся.

— Очень смешно, — Каллиопа закатывает глаза и смотрит на Фишера. — Не я это выбрала.

— Нам надо согласовать показания, — говорит Фишер. — Отец будет допрашивать нас по отдельности, и мы должны говорить одно и то же.

— Почему? Так за меня переживаешь? — спрашивает Рук.

Фишер фыркает. — Я переживаю за себя.

Рук наклоняется вперёд, лицо становится жёстким. — Никаких показаний согласовывать не надо. Я скажу ему правду.

— Думаешь, этого хватит?

Рук пожимает плечами. — Да. Так что не изображай грёбаного героя. Я скажу, что это была моя вина. И приму последствия.

Почему-то этот ответ бесит Фишера. Он ворчит, смотрит в тарелку, потом запихивает в рот кусок тоста и начинает жевать.

Они сводные братья, но любви между ними явно немного. Рук говорил, что у него несколько братьев и сестра, и отзывался о них с такой нежностью. Что-то подсказывает: Фишера он не включал в ту семью, о которой так тепло рассказывал мне в ночь, когда мы сидели на краю города и касались шторма.

— Поэт, — говорит Рук. — Отец просил, чтобы ты присутствовала на допросе. Ты видела, что произошло.

Он выразительно смотрит на меня. Правда означает, что придётся раскрыть, кто я. Рук говорил, что отец хочет держать в тайне его статус Призывателя шторма. Что он сделает, когда узнает, что я скрывала то же самое?

— Хорошо, — отвечаю я; желудок скручивает от нервов. — Конечно.

Мы заканчиваем есть и снова отправляемся в путь. Идём по каменным коридорам; люди то и дело останавливаются, чтобы отдать Руку честь или поздороваться. Он отвечает каждому одинаково внимательно — спокойно, ровно, именно так, как когда-то и привлёк меня. Видно, насколько его здесь уважают и ценят его умение сохранять спокойствие.

В Эмери никто не видел настоящего Рука. Ему приходилось играть роль, идеально соответствующую чужим ожиданиям.

Мы проходим коридоры, облицованные плиткой, подходим к железным дверям и оказываемся в комнате, где нас ждёт верховный командир Атира. Он одет примерно как Рук, а в глазах — беспощадный холод. Сомневаюсь, что человек поднимается на такую высоту, ни разу не свернув кому-нибудь шею. Наверняка не одну.

— Доброе утро, — говорит верховный командир, когда мы входим. — Спасибо, что пришли.

Рук склоняет голову. Отец указывает нам на деревянные стулья, сам садится на третий напротив, широко расставив ноги и положив ладони на бёдра. — А теперь расскажите, что произошло.