Рук продолжает: — И мало просто позволить вам пользоваться роскошью. За свои привилегии вас заставляют сражаться, иногда — умирать. Именно поэтому существуют посвящения в Эмери. Они напоминают, что вы расходный материал и тоже можете всё потерять. Так вас держат в узде, чтобы вы никогда не задавались вопросом, насколько несправедлив этот мир ко всем без исключения.

— Люди Завесы собрались точно так же, как первые поселенцы на берегах Нью-Манхэттена, чтобы построить новый мир. Тогда она ещё не называлась Завесой, но наши первые лидеры составили соглашения, по которым должны были жить все остальные. Главное правило — ни один класс людей не должен существовать лишь для того, чтобы обслуживать другой.

— Но у вас всё равно есть звания, — замечаю я. — Твой отец явно стоит выше остальных.

— Да, — отвечает Рук. — Но важные решения принимаются вместе. Людям разрешено задавать вопросы. Возражать, если они не согласны. Я не говорю, что наша система идеальна, но отец очень старается не злоупотреблять властью. Он всегда исходит из общего блага, а не личной выгоды.

— А Щит — как раз про личную выгоду, — говорю я. Это я знаю. Видела своими глазами.

— Щит даёт иллюзию выбора, — продолжает Рук. — Заворачивает её в блестящую упаковку, чтобы вы смотрели внутрь. На них. Всегда только на них.

Я откидываюсь в кресле и жую внутреннюю сторону щеки, обдумывая услышанное. Думаю об отце и понимаю: он оказался на своей должности не благодаря состраданию и не из заботы о чужом благополучии. Он зависим от власти и вместе со Щитом и такими же, как он, построил нашу реальность по собственному образу.

— Поэтому ты ненавидишь Нью-Манхэттен?

Рук встаёт, несколько раз проходит по комнате и проводит рукой по волосам. — Не совсем. Если бы они просто закрылись от всех и спокойно жили в своём пузыре, возможно, всё было бы иначе.

— Но чтобы поднять свой мир из пепла, им понадобились ресурсы. Нужно было создать все удобства, которыми вы пользуетесь, а значит — грабить Завесу. В первые годы, задолго до нашего рождения, между нашими сторонами постоянно вспыхивали стычки. Тогда Нью-Манхэттен был лучше организован, и те, кого вы называете Одиночками, проиграли. Потом появился Щит, город стал достаточно самодостаточным и наконец обрёл хоть какую-то безопасность.

— Но о нас они, конечно, не забыли, — говорит он. — Последнее столетие они методично делают всё, чтобы мы никогда не обрели такую же опору. Стоит нам построить что-то постоянное — они приходят и уничтожают это.

От мрака в его голосе у меня переворачивается желудок.

— Примерно двадцать лет назад лидеры Завесы нашли эту гору. Считается, что она образовалась во время одной из крупнейших климатических катастроф. — Он обводит рукой комнату. — Они начали превращать её в то, что ты видишь сейчас. Отец строил это место буквально с нуля. Все эти годы мы скрывали его от Щита. Они даже не знают, что Облачный Шпиль существует, и мы делаем всё, чтобы так и осталось. Лагеря на станциях отвлекают их внимание. Они думают, что это всё, что у нас есть. Поэтому тебе и завязали глаза.

— Я примерно так и предполагала.

— Благодаря Облачному Шпилю мы наконец смогли строить более устойчивую жизнь. Создали место, где относительно безопасно. До того, что есть у вас в городе, далеко, но это хотя бы наше.

— Почему бы вам не уйти ещё дальше? Туда, где вас вообще не смогут найти?

— На континенте осталось не так много пригодной для жизни земли. Значительная часть до сих пор под водой, а почти всё доступное уже занято Неогородами или Родичами.

— Логично. Значит, хотя бы в этом нам не врали.

— В любой лжи всегда есть немного правды.

Я смотрю в окно на тонкие облака, растянувшиеся по серому небу.

— Поэтому ваши люди совершают набеги на Нью-Манхэттен? — спрашиваю я, вспоминая видео, которое той ночью Эдвард нашёл в кабинете мистера Робинса. Нам с Руком ещё нужно об этом поговорить. Не понимаю, почему я всё откладываю. Он сам эту тему тоже не поднимает, а это уже тревожит: Рук никогда не уклоняется от разговоров о нас. Чего он боится? Или, что важнее, чего боюсь я? — Нам говорят, что вы пытаетесь украсть нашу еду.

Рук пожимает плечами. — Отчасти. Сейчас продукты у нас есть стабильнее, чем когда-либо, но неурожаи всё ещё случаются, поэтому мы не имеем права ничего выбрасывать. Но набеги ещё и напоминают им, что мы здесь. Что никуда не исчезли. И что однажды им придётся признать: остатки этого мира принадлежат не только им.

— Почему они просто не сотрудничают с вами? Может, вопрос глупый, но разве здесь недостаточно места для всех?

— Я не могу притворяться, что понимаю их логику. Раньше Щит охотнее обменивался идеями и товарами с другими городами, но около тридцати лет назад почти полностью прекратил контакты и отгородился от всех.

— Почему? Что тогда случилось?