— Ты та истребительница, которая убила мою жену.

Тишина поглощает нас целиком.

Сердце обрывается так резко, словно я провалилась сквозь пол.

— О нет.

Джона шагает вперёд. Каждый мускул напряжён до предела; всё тело дрожит, как сжатая пружина. Из кончиков пальцев выдвигаются тёмные когти — блестящие и страшные.

— Джона, — шепчу я. — Джона, нет!

Я хватаю его за руку, но это всё равно что пытаться удержать валун, катящийся в противоположную сторону. Он меня даже не чувствует.

Мать приближается.

— Полагаю, — холодно говорит она, — тебе пора с ней встретиться.

— ЭЙ!

Я встаю между ними, раскинув руки.

Джона напирает на мою ладонь; от него исходит жар.

— Я сорок лет мечтал тебя убить.

Сорок. Число взрывается у меня в груди. Скамейка. Десять секунд.

Мать не тратит время на слова. Бросается вперёд.

Я реагирую прежде, чем успеваю подумать. Обе руки взлетают — одна в сторону Джоны, другая к матери, — и моя магия яростной волной чистой силы разрывает пространство комнаты.

Джону отбрасывает назад. Он врезается в стену так сильно, что мой телевизор разлетается дождём стекла. Братья ловят мать в прыжке; их ботинки визжат по паркету, когда они упираются ногами.

— Стойте! — кричу я срывающимся голосом. — Выслушайте меня! У меня есть сведения, которые всё меняют…

Джона уже стоит на ногах.

На меня он не смотрит.

На разбитый телевизор тоже.

Он не видит ничего, кроме моей матери.

— Я ухожу, — говорит он, и боль в его голосе страшнее ярости. — Прощай.

— Джона…

Он не удостаивает меня даже взглядом.

— Единственная причина, по которой я не разрываю тебя на части, — говорит он моей матери, дрожа от напряжения, с которым себя сдерживает, — в том, что за семь дней твоя дочь проявила ко мне больше сочувствия, чем весь ваш вид за восемьдесят семь лет.

Слова потрошат меня. Кажется, грудь разрывают изнутри.

— Я выйду отсюда, — продолжает он теперь со смертоносным спокойствием. — Невредимым. Если ты хоть немного уважаешь свою дочь, то позволишь мне уйти.

Братья сверлят его взглядами. Напряжение между ними вибрирует, как натянутый до предела провод под током.

Одну ужасную секунду мне кажется, что они всё равно нападут.

Затем медленно расступаются.

Джона стискивает зубы и проходит мимо них. Мимо меня. Его рука один раз дёргается, словно каждый инстинкт в теле кричит, чтобы он ко мне потянулся.

Но вместо этого пальцы сжимаются в кулак, и вот его уже нет.

За ним хлопает дверь, а наступившая тишина вонзает последний кинжал мне в грудь.

 



Несколько долгих секунд никто не двигается. Мой телевизор тихо потрескивает, из-за треснувшего экрана поднимается тонкая струйка дыма. После выброса магии в воздухе до сих пор пахнет озоном.

Я всё ещё стою там, откуда нанесла удар. Грудь тяжело вздымается, ладони покалывает, каждый нерв в теле пылает — истёртый и опустошённый.

— Что ж, — наконец произносит Лео, с умеренным интересом разглядывая уничтоженный телевизор, — ситуация накалилась.

— Маяри. — Голос матери рассекает комнату. — Объяснись.

Во рту металлический привкус. Я сглатываю.

— Объясню, — отвечаю я, заставляя голос звучать ровно. — Но тебе это не понравится.

Прежде чем мать успевает ответить, вперёд выходит отец. Его взгляд скользит мимо меня, охватывая остальную квартиру. Карты, приклеенные к паркету. Меловые руны, паутиной расползающиеся по полу. Миски с порошками, расставленные с навязчивой точностью. Красные круги и чёрные кресты. Усиленные железом линии соли. Схема квартала вокруг столовой с отмеченной плотностью гражданских в разное время ночи и тремя тщательно прочерченными синими маршрутами эвакуации.

Выражение его лица меняется.

— Алунсина, — тихо говорит он. — Посмотри.

Мать прослеживает его взгляд. Несколько секунд просто изучает комнату. Потом смотрит на меня. Во взгляде мелькает расчёт.

— Мы обсудим это позже, — говорит отец тоном, не допускающим возражений, и берёт мать за руку.

Полсекунды она сопротивляется. Потом позволяет увести себя.

Дверь снова закрывается — на этот раз мягче.

Я делаю долгий, медленный, болезненный выдох.

Братья остаются. Все четверо заходят в гостиную; теперь их внимание переключается с меня на импровизированное поле боя, которое я устроила на полу.

Габриэль приседает возле самой большой карты; кончики пальцев зависают над сеткой кварталов.

— Ты отметила плотность гражданских.

Рафаэль поднимает одну из мисок и подносит к носу.

— Соль. Железо. Яичная скорлупа.

— И что-то, пахнущее бабушкиным шкафчиком со специями образца 1948 года, — добавляет Лео, морща нос.

Андрес носком ботинка трогает один из меловых символов.

— Ты к чему-то готовилась.