Если бы не эти физические признаки, ни за что не догадалась бы, насколько он близок к срыву: Джона всё так же лениво обводит пальцем одну грудь, наблюдая за отражением и втягивая мою магию по пути её движения.

— А кто был твоей первой любовью? — спрашивает он.

По краю его голоса пробегает дрожь. Второй рукой он надавливает на мой таз чуть ниже пупка, ощущая контуры, отпечаток того места, куда вторгается его член.

— Никого не было, — сквозь зубы выдавливаю я.

Его руки останавливаются.

— Что ты имеешь в виду?

— А на что это, по-твоему, похоже? — огрызаюсь я, окончательно сорвавшись с поводка.

Джону это не волнует. Я наблюдаю, как чернота полностью поглощает синеву радужек; теперь в глазах плещется нечто хищное. Не отрывая взгляда от зеркала, от места нашего соединения, он медленно опускает руку и проводит по моей киске, обводя пальцем сверхчувствительную плоть, туго растянутую вокруг его члена. Приберегает. Присваивает. Его, его, его.

Я кончаю.

Кричу и кончаю с такой силой, что спина выгибается, голова и всё тело мечутся и извиваются над пронзающим меня членом, над орудием, которое пытало меня последний час; энергия, магия, свет и слёзы яростным взрывом вырываются наружу — вместе с облегчением.

Внезапно я взлетаю в воздух: меня разворачивают и швыряют на кровать лицом вниз. Киска пульсирует вокруг пустоты всего полсекунды, прежде чем Джона с размаху вонзается внутрь — выходит и снова входит, раз за разом, в первобытной звериной долбёжке.

Он наклоняется к моему уху.

— Я оставлю тебя себе — ты ведь знаешь? — рычит он; под новым углом член трётся об идеальное место внутри. — Это моё. Ты принадлежишь мне.

Его голос опускается на несколько октав, превращаясь в нечто потустороннее и злое, и пробуждает что-то глубоко в самой сердцевине моей магии…

— Да… вот оно… блядь, — цедит он, когда второй оргазм судорогой сжимает его член.

Запустив пальцы в мои волосы у основания черепа и вдавливая лицо в матрас, Джона забирает своё. Безжалостно трахает меня, заявляя на меня права, пока я кричу и рыдаю от наслаждения — он делает меня своей.

Моя, — говорит каждый толчок. — Моя, моя, моя, — пока он не кончает с рёвом, в котором звучит то же самое.

 



Он укрывает меня одеялом, словно я не жестокая убийца, а нечто хрупкое и драгоценное. Укладывает на бок так, чтобы моя спина идеально прижималась к его груди. Матрас прогибается, когда он устраивается сзади: одна рука скользит под мою подушку, вторая надёжно обхватывает талию. Сильные ноги переплетаются с моими, удерживая на месте — тёплые, крепкие, несомненно настоящие.

Из меня вырывается долгое счастливое мычание.

— Чувствую себя одной из тех вещей, которые ты копишь, как дракон, — сонно и довольно бормочу я.

Он прижимается губами к моему затылку.

— Не коплю. Владею, — тихо поправляет он. — Как демон.

Моя магия, наконец успокоившаяся после долгих часов напряжения, планирования и сидения на члене, медленными удовлетворёнными волнами тянется к нему, как вода, мягко накатывающая на берег. Она устраивается рядом, узнав в нём нечто безопасное и надёжное и выбрав его.

Пальцы Джоны раскрываются на моём животе; ладонь тёплая, оберегающая. Он выдыхает мне в волосы.

— А если серьёзно, Маяри, — шепчет он, — можно я оставлю тебя себе?

Слова наполовину тонут во мраке.

Я улыбаюсь в подушку, уже проваливаясь в сон.

— Ты стал моим с тех пор, как я попыталась тебя убить.

— В который раз? — спрашивает он, и я чувствую улыбку в его губах у моих волос.

— В первый, — отвечаю я и тут же отключаюсь.

 

 

 

 

Глава 15

Мы просыпаемся от звуков, напоминающих начало государственного переворота.

— Маяри, открывай!

Я распахиваю глаза и сажусь так резко, что едва не растягиваю шею.

Следующий удар — это сейсмическое событие, от которого стучат зубы. Моя входная дверь не заслужила подобной агрессии. Звучит так, словно кто-то проверяет, можно ли превратить армированную древесину в мелкую пыль.

— Это Габриэль, — в ужасе шепчу я.

— Эй! — ревёт Лео.

— Маяри! — голос матери прорезает дверь, как клинок.

О. О нет.

Рядом Джона стонет и приподнимается на локтях; одеяло сползает неприлично низко.

— Какого хрена происходит? — хрипит он.

Я трачу полсекунды — всего пол! — чтобы полюбоваться самым несправедливо прекрасным полудемоном на свете: растрёпанным, моим и голым в моей постели. На голове — взрыв хаотичных кудрей, губы мягки после сна. Момент исключительно неподходящий.

— Маяри! Впусти нас! — Это Рафаэль. Дерьмо. Они явились полным составом.

— Э-э…

Я вылетаю из кровати и немедленно спотыкаюсь об одеяло.

— Кажется, за дверью вся моя семья.

Джона замирает. Глаза на пол-удара сердца вспыхивают серебром, а потом он со сверхъестественной быстротой вскакивает с кровати.

— Какого хрена, Маяри? — шипит он, лихорадочно разыскивая одежду. — Я знакомлюсь с твоей семьёй? Я даже не знаю, кто входит в твою семью!