Я по памяти черчу круги сдерживания, затем перерисовываю их — чище и чётче, с поправкой на силу Бельведера, — когда Джона нарушает молчание:

— Я понятия не имею, как работает магия истребителей, — задумчиво произносит он.

— Ты о том, что я делаю языком? — спрашиваю я, поигрывая бровями.

Он смеётся — низко и непринуждённо, — и от этого звука что-то у меня в груди ослабевает. На мгновение взгляд теплеет, а потом снова сосредотачивается на лежащей между нами схеме.

— Это потом. А можешь объяснить, как действует твоя истребительская магия? В отношении демонов.

Мне требуется несколько секунд, чтобы ответить, и за время этой заминки я понимаю: прежде меня об этом никто не спрашивал. Никому в семье не требовалось. Магия истребителей была воздухом, которым мы дышали, языком, на котором говорили прежде, чем осваивали любой другой. Мне никогда не приходилось её объяснять. Она была частью меня.

Я сажусь на пятки и мысленно смахиваю паутину с давно заброшенного уголка памяти.

— Каждая семья истребителей наследует основу, — медленно начинаю я, подбирая слова, которых десятилетиями не произносила вслух. — Базовую структуру того, с чем может взаимодействовать их магия. Одни роды работают с кровью, другие — с тенью или металлом. Основа рода Магдангалов — энергия. Мы чувствуем сверхъестественную энергию, собираем, перенаправляем и придаём ей форму. Поэтому в переулке я поняла, кто ты.

— Ты почувствовала меня.

— Твою энергию. У демонов характерный след. — Я указываю на пространство между нами. — Я не ощущаю каждого демона на Манхэттене. Нужно подойти достаточно близко, чтобы уловить возмущение, а более сильных демонов почувствовать легче. Но когда я оказываюсь на нужном расстоянии, демон ощущается как демон.

Его взгляд опускается к разбросанным по полу кругам.

— А это?

— Та же основа, просто другое применение. В основном защитное. Я могу придавать энергии форму сдерживающих конструкций: кругов, чар, барьеров. Ещё могу сосредоточить её и вытолкнуть наружу в виде удара, хотя это у меня получается не очень. Энергия должна откуда-то браться, а моё тело способно проводить лишь определённое её количество за раз.

— Значит, никаких безграничных молний, убивающих демонов.

— Трагедия.

Он улыбается.

— И все в твоей семье на это способны?

— В той или иной степени. Основа одна, сильные стороны разные. Но иногда, — продолжаю я, — у истребителя появляется более узкая специализация: усовершенствованная форма наследственной магии, позволяющая делать или чувствовать то, чего не могут остальные. Мы называем это даром.

Он некоторое время изучает меня, и уголок рта подрагивает.

— Дай угадаю. Твой дар — ужасные шуточки.

Я шлёпаю его по руке.

— Это ты ужасная шуточка.

Джона смеётся, откидываясь на руки, и тепло его веселья расходится по моей магии, как солнечный свет по воде. Здесь, в квартире, я начала это замечать: то, как моя магия отзывается на него. Смягчается по краям. Тянется навстречу, а не отшатывается. Заставляет меня придвинуться ближе и остаться рядом.

— У меня не было дара, — говорю я.

Его смех затихает.

— Не было?

— Думаю, он проявился очень поздно, — признаюсь я. — А я не поняла, что именно чувствую.

— До какого момента?

Я не могу сдержать улыбку. Чувствую нелепую гордость — за эту часть себя, отсутствие которой оплакивала почти всю жизнь.

— До семи дней назад.

Он склоняет голову, ожидая продолжения.

— Кажется, мой дар позволяет чувствовать намерения демона.

Брови сходятся к переносице.

— Намерения?

— Не мысли. Я не могу залезть тебе в голову, и дар не сообщает, хороший демон или плохой. — Я умолкаю, пытаясь подобрать слова для того, что сама лишь начинаю понимать. — Каждый истребитель узнаёт магический след демона. Но, кажется, намерение меняет поведение этой энергии. Она сдвигается в зависимости от того, что демон собирается сделать: куда тянется энергия, к чему готовится. Большинство истребителей чувствуют только демона. — Я касаюсь грудины. — А я, судя по всему, чувствую, что последует дальше.

Джона не сводит с меня глаз.

— По крайней мере, мне кажется, что происходит именно это, — быстро добавляю я. — Литературы по теме не существует.

Вместо обиды или ярости — всего, чего меня всю жизнь учили ожидать от демонов, — на его лице появляются изумление и радость, нечто более тёплое и опасное, чем они оба. Он раскрывает мне объятия, и я шагаю в них инстинктивно, рефлекторно. Ладони ложатся на мою талию так, словно нет ничего естественнее демона, обнимающего истребительницу, которая спасла ему жизнь после двух попыток его убить.

— Похоже, я чертовски везучий сукин сын, — тихо, почти благоговейно произносит он, — раз твой дар решил проявиться при встрече со мной.

Сердце камнем падает с высоты, на которой только что парило. Потому что он очень, очень сильно ошибается.