Каждый инстинкт, каждый рефлекс, вырезанный во мне десятилетиями тренировок, подсказывал: я должна была сразу распознать в нём врага. Но моя магия замешкалась. Подождала. Выбрала его.

Однако это случилось не впервые.

Он мгновенно чувствует перемену во мне; руки чуть крепче сжимают мою талию.

— Что?

Я отстраняюсь, пока не потеряла решимость.

— Маяри?

Я смотрю на карту между нами, на красные линии и чёрные круги, которые внезапно кажутся артефактами из другой жизни. Сказать это осторожно не получится. Есть только правда, и я обязана ему её рассказать.

— Я осознала это семь дней назад, — шепчу я. — Но, думаю, на самом деле мой дар проявился десять лет назад.

Он замирает, уловив что-то в моём голосе. А потом просто садится и мягко притягивает меня к себе на колени, обнимает, словно нечто драгоценное и хрупкое.

— Расскажи, — шепчет он.

Я теснее прижимаюсь к его телу, гадая, не в последний ли раз.

— Был один демон, — начинаю я; голос дрожит, несмотря на все попытки его удержать. — Могущественный и древний. Я сразу почувствовала его след. Сомнений в том, кто он, не было. — Я с трудом сглатываю. — Но моя магия… Под этим ощущалось что-то ещё. Нечто, чего я никогда прежде не чувствовала.

Я закрываю глаза, стараясь вспомнить то ощущение.

— До него присутствие демона всегда было для меня одной долгой непрерывной нотой. С ним нота тоже звучала, но под ней что-то двигалось — неровное, диссонансное, словно кто-то нажимал клавиши, о существовании которых в этом пианино я не подозревала.

Его руки едва заметно сжимаются вокруг меня.

— Он почти не сопротивлялся, — продолжаю я, выталкивая слова сквозь стиснувшееся горло. — А его жена и дочь стояли за пределами круга. Умоляли меня. На коленях.

Я зажмуриваюсь, и воспоминание накатывает снова. Его жена кричит его имя.

Нет, — умоляла она, колотя ладонями по барьеру. — Ты не понимаешь. Пожалуйста. Выслушай меня, прошу!

Я не выслушала.

— Я убедила себя, что сомнение — это слабость, — говорю я срывающимся голосом. — Что теряю хватку. Позорю семью.

Джона ненадолго закрывает глаза.

— Поэтому я подавила это чувство, — заканчиваю я. Голос ломается — хрупкий, как стекло. — Заставила себя нанести удар.

Я до сих пор помню сопротивление его груди под клинком, как тело рассыпалось пеплом, не успев упасть на землю, и звук, вырвавшийся из горла его жены, когда она рухнула на колени. Их дочь, цепляющаяся за руку матери и кричащая так, будто сам мир раскололся надвое.

Всё расплывается перед глазами.

— Я убила её мужа, — выдавливаю я. — Убила её отца.

Слова повисают между нами — тяжёлые и необратимые.

— Теперь я знаю, — шепчу я, едва способная дышать сквозь горе. — Моя магия не была сломана или неправильна. Она не подводила меня. Она пыталась что-то сообщить. Я просто… не стала слушать. — Пальцы, вцепившиеся в рубашку Джоны, дрожат. — Я знаю, что с твоей женой произошло то же самое, — с трудом продолжаю я, и голос окончательно рассыпается. — Мне так жаль, Джона. Мне безумно жаль. Я хотела бы понять это тогда. Хотела бы прислушаться.

Опускается тишина — густая, вязкая.

Джона не двигается, но и не отстраняется. Просто продолжает обнимать меня, и ровное биение его сердца отдаётся у моей спины, пока я жду, не слишком ли поздно наконец рассказала ему правду.

— В тот день на кухне я сказал тебе, что являюсь лишь половиной, — наконец произносит он. — А ты попросила уточнить… половиной чего. И я ответил. — Голос грубеет. — Наполовину злым.

Я поворачиваюсь в его объятиях и вглядываюсь в лицо. Ледяная синева глаз потускнела, скорбь вплелась в каждую черту.

— Десятилетиями я питался душами, — продолжает он; слова выходят медленно, словно каждое чего-то ему стоит. — Я не выбирал и не проявлял осторожности. Не спрашивал, кто эти люди и заслуживают ли они подобного. Я был голоден, и голода мне хватало.

Грудь болезненно сжимается.

— Мы не можем вернуться и изменить своё прошлое, — говорит он, не отводя взгляда, — но можем искупить вину.

Я сглатываю.

— Думаю, значение имеет то, что ты решаешь делать после того, как принимаешь ответственность за содеянное. Какую жизнь строишь дальше и кем решаешь стать. Ты спасла мне жизнь, Кошмар, — говорит он, проводя большим пальцем по моей щеке. — А то, что делаешь сейчас — здесь, вместе со мной, выступая против Бельведера… это лишь первые шаги на пути к искуплению.

Он глубоко вдыхает и медленно выпускает воздух через нос, разбираясь в собственных мыслях.

— Не мне принимать твои извинения, — мягко продолжает он. — Они принадлежат той семье. Но знай: я услышал тебя. И понимаю. — Вторая ладонь рассеянно скользит по моей руке, возвращая ощущение опоры. — Если мы не способны принять своё прошлое, как нам двигаться вперёд — к какому бы то ни было будущему?

Я киваю, позволяя этой истине поселиться глубоко внутри.