И все же после неожиданного разговора с Окли у меня внутри до сих пор зияет тяжелая пустота. Теперь я понимаю, что мы были неправы, скрывая все от него. Но случившегося уже не изменить, и мне остается только надеяться, что он сможет нас простить.

Очень хотелось бы, чтобы это произошло скорее, а не позже. Но если я хочу приблизить этот момент, придется самому приложить усилия и все исправить. В конце недели он возвращается в Чикаго, так что времени у меня мало, и я не могу позволить ему уехать, не попытавшись хотя бы вернуть нашу дружбу в нормальное русло. А раз уж лучшего момента, чем сейчас, все равно не будет… я отбрасываю одеяло и встаю с кровати, решив не откладывать.

Я натягиваю бордшорты, зажимаю гидрокостюм под мышкой и выхожу в коридор. Уже готов ворваться в комнату Окли и потребовать, чтобы он пошел со мной на пляж, но резко останавливаюсь у открытой двери. Спальня пуста. Кровать заправлена. Никаких следов Окли.

Меня накрывает разочарованием, а следом приходит паника. Он что, уже уехал? Я точно знаю, что ночью он вернулся, потому что видел, как он тихо проскользнул в свою комнату как раз в тот момент, когда я поднялся наверх. Но, может, он проснулся еще раньше меня, собрал вещи и свалил отсюда к чертовой матери. И я бы его не винил.

Вздохнув, я отворачиваюсь от двери и направляюсь к лестнице. Раз уж компании не будет, можно хотя бы позволить волнам выбить из меня всю тревогу. Если Окли уехал, если ему нужно пространство, я это уважаю. Не стану заваливать его сообщениями или преследовать… пока что. Дам ему день, а потом от меня уже не отделаться.

Дорожка к пляжу совершенно пустая, и, увидев, насколько идеальны сегодня волны, я почти жалею, что не разбудил Чаву или Марка и не заставил кого-нибудь из них пойти со мной на серфинг. Но когда замечаю фигуру, сидящую у самой воды, понимаю, что сделал правильный выбор.

Подойдя к Окли, я бросаю доску на песок и усаживаюсь примерно в полуметре от него — достаточно близко, чтобы разговаривать, но достаточно далеко, чтобы успеть увернуться, если он решит врезать мне. То, что вчера он этого не сделал, еще не значит, что сегодня не решится, особенно когда рядом нет Уиллоу, способной меня защитить.

Мы оба молчим. Я и сам не знаю, что говорить. «Прости» кажется бесполезным и все равно не исправит того, что я сделал. Не отменит его обиды. К тому же я не жалею ни о чем, что привело меня к Уиллоу, так какой смысл произносить слова, если они прозвучат пусто?

Окли не смотрит на меня, я не смотрю на него. Мы оба наблюдаем за волнами, доски лежат рядом, но ни один из нас не двигается к воде. Возможно, мы просидим здесь весь день, но даже если так, уже что-то значит, что он не встал и не ушел.

— Я все еще зол, — наконец говорит он.

Всего одна простая фраза, но от нее чувство вины словно проворачивает нож у меня в животе.

— Я знаю.

Снова наступает долгая пауза.

— Чем больше я об этом думал, — продолжает он, — Тем сильнее злился. У тебя было столько возможностей сказать мне, что ты к ней чувствуешь. У нее тоже. Но вы просто… не сказали. А потом я узнал, что Марк и Чава знали раньше меня. — Он качает головой, словно до сих пор не может поверить. — Ненавижу, когда такая хрень сваливается на меня без предупреждения. Если бы ты с самого начала сказал, что она тебе нравится…

— А что бы ты сделал? — перебиваю я, но стараюсь, чтобы это не прозвучало как обвинение.

Окли и сам должен понимать, что попытался бы отговорить меня от Уиллоу — точно так же, как сделал в ночь своего дня рождения.

— Что бы ты сделал, если бы я подошел и сказал: «Эй, чувак. Мне нравится твоя сестра. Можно я буду с ней встречаться?»

Окли морщится, и этого достаточно, чтобы получить ответ. Как и того, что он опускает голову и хватается за затылок, будто пытается остановить начинающуюся головную боль.

— Зачем мне было говорить тебе, что она мне нравится, после того как ты прямо заявил, чтобы я даже не пытался? — продолжаю я. — Ты совершенно ясно дал понять, что не хочешь видеть меня рядом с ней.

— Но я же не был против того, чтобы она на тебя работала? — тут же огрызается он.

— Потому что думал, что все строго профессионально, — парирую я. — И поначалу так и было.

Его плечи опускаются еще ниже. Он знает, что я прав, и, наверное, уже понимает, что все его аргументы довольно слабы на фоне моих слов.

— Я понятия не имел, что все это случится, Ок, — говорю я так тихо, что мой голос почти тонет в грохоте прибоя. — Уиллоу тоже. Мы пытались оставить все на уровне дружбы, но то, что мы чувствуем друг к другу… это просто невозможно было игнорировать.

Он глубоко втягивает воздух носом, челюсть напрягается.

— Ты ее любишь?

— Да, — отвечаю я без малейшего сомнения. — Люблю.

После признания снова наступает тишина. Рядом со мной Окли явно борется с собой, разрываясь между желанием продолжать злиться и необходимостью отпустить то, чего он все равно не может изменить.

Но что бы он ни сказал, расставаться с Уиллоу я не собираюсь. Если его прежнего предупреждения не хватило, чтобы держаться от нее подальше, он должен понимать: теперь не сработает уже никакая угроза.