И снова, наверное уже в миллионный раз за сегодня, мои мысли переключаются на нее.

Кажется, будто с нашего свидания на прошлой неделе прошла целая вечность, и если в ближайшие сутки я не останусь с ней наедине, то просто взорвусь. Но единственный способ это устроить — тайком выбраться отсюда ночью. А незаметно улизнуть из дома, полного любопытных тетушек? Можно даже не пытаться.

Пока Окли продолжает запихивать подарки в сумки и жаловаться на свою участь, я достаю телефон и пишу Уиллоу.

ДЕВ: Я зайду к тебе позже. Оставь окно в коридоре открытым.

Ответ приходит через несколько секунд.

УИЛЛОУ: А «позже» — это когда именно?

ДЕВ: Просто не ложись спать рано

В ответ я получаю лишь целую вереницу вопросительных знаков, но отвечать не собираюсь. Вечером сама все поймет.

— Кто это заставляет тебя так улыбаться телефону?

Я резко вскидываю голову. Окли щурится, верхняя губа слегка кривится, почти как в усмешке, но за всем этим явно скрывается любопытство. Черт.

Прочистив горло, я блокирую телефон и убираю его обратно в карман.

— Да так, чат пилотов. Томас опять какую-то херню пишет.

Окли только хмыкает, и я не могу понять, поверил он мне или нет.

К счастью, нас прерывает Алиша, вваливаясь через входную дверь и едва удерживая на руках штук пятьдесят чехлов с одеждой.

— Кто-нибудь из вас, придурков, собирается мне помочь? — пыхтит она, сердито глядя сначала на нас, а потом на остальных парней, рассевшихся вокруг.

— Следи за языком, — резко одергивает ее мама, заходя следом, но выжидающий взгляд тут же устремляет на меня. — Ну? Будете помогать или так и просидите тут как истуканы?

Окли вскакивает первым. Бормочет маме извинения и тут же бросается помогать Алише. Я замечаю его косой взгляд в ее сторону — он задерживается на ней чуть дольше, чем следовало бы. Раньше Окли был куда менее осторожен, особенно когда думал, что я ничего не замечаю. Но я замечал.

Он влюблен в мою сестру уже черт знает сколько, даже если никогда в этом не признается, а я никогда не пытался вывести его на разговор. Все равно Алиша ни за что не посмотрела бы на него в таком смысле. Она на пять лет старше нас и — к сожалению — всегда была куда круче, чем мы могли даже мечтать стать, так что Окли был настолько не ее уровня, будто они вообще играли в разные виды спорта. Наверное, поэтому я просто не обращал на это внимания.

Зато теперь у меня есть козырь на случай разговора об Уиллоу. Он не может винить меня за то, что я влюбился в его сестру, когда сам явно влюбился в мою.

И вот он до сих пор смотрит на нее так — за неделю до ее свадьбы…

Да уж. Если придется, я этим воспользуюсь.

Остается только надеяться, что до этого не дойдет.

К полуночи дом наконец затихает. Последние несколько ночей тетушки шумели до двух-трех утра, но, похоже, наконец выдохлись. Тем лучше для меня — хотя бы Уиллоу не придется полночи сидеть и ждать.

Тихо спустившись вниз и пробравшись через темную кухню, я выглядываю в заднюю дверь и смотрю через двор. И надо же — в спальне Уиллоу все еще горит свет, а остальная часть дома Уильямсов погружена во тьму. Будем надеяться, сегодня мне удастся ни с кем не столкнуться.

В последний раз оглянувшись через плечо, я выхожу на задний двор, крадусь вдоль дома, держась поближе к нашему общему забору, а затем быстро перебираюсь на их участок. Я проделывал это столько раз, что тело все помнит само. Правда, раньше я пробирался сюда только затем, чтобы после отбоя тайком играть с Окли в видеоигры. Никогда — чтобы, скрестив пальцы на удачу, заняться чем-нибудь куда менее невинным с его сестрой.

Добравшись до дома Уильямсов и каким-то чудом не включив прожектор с датчиком движения, я тянусь к увитой глицинией решетке, которая заканчивается как раз под окном коридора на втором этаже — тем самым, которое я попросил Уиллоу оставить незапертым. Теперь остается только надеяться, что она меня послушала.

Я начинаю подниматься, перехватываясь руками и ставя кроссовки в отверстия решетки, которые, клянусь, с последнего раза стали гораздо меньше. Хотя в прошлый раз мне, скорее всего, было лет пятнадцать. Блядь, я уже слишком стар для такой херни.

И все же до окна добираюсь даже не вспотев. Задержав дыхание, толкаю стеклянную створку вверх, и она бесшумно поддается.

Правда, пролезаю внутрь я куда менее изящно: фактически кувырком сваливаюсь на мягкий ковер, который, к счастью, приглушает грохот от моего приземления. Я внутри. И, судя по тому, что свет нигде не включился и никто не…

О, блядь. Нет, все-таки не пронесло. Я забыл об одном члене семьи. О самом страшном из них.

О Германе.