Я улыбаюсь, вспоминая, как она впервые переступила порог, обводя взглядом мою неуклюжую подделку. Вспоминая, как она рычала на меня, когда я умолял выровнять стены, как только перестал заикаться — словно хаггин (huggin — существо, чья единственная способность — задушить вас в объятиях до смерти) угрожал мне.

Она обожала тот дом. Но это не меняет того, что мой — просто дымящаяся куча драконьего дерьма по сравнению с этим; безупречно воспетым.

Я приседаю, пока пламя Райгана все еще ревет в моих венах, и провожу рукой по резным узорам на полу — панорама драконов, цветов и лоз. Идеальная ода нежному и любящему сердцу Мах, высеченная ею самой задолго до того, как она связала себя с монстром, породившим меня.

Улыбка гаснет, когда я провожу пальцем по контуру цветка, в котором укрылся саберсайт...

Её отсутствие звучит здесь громче, среди стен, пропитанных её наивностью. Нежная, заботливая душа, которая думала, что сможет сгладить острые углы Пах, — безоглядно тянулась к нему, несмотря на их моральные разногласия. Но мне интересно…

Знала бы она, какую резню учинят их отпрыски — включая меня самого, — выбрала бы она тот же путь? Отказала бы ему? Осталась бы здесь, среди гор, которые так любила?

Выжила бы?

Я отгоняю эти мысли, выпрямляюсь, опираюсь рукой о стену и начинаю стаскивать сапоги, как раз когда Пирок и Роан проталкиваются в дверной проем, словно боясь, что он захлопнется — локти в стороны, все еще препираясь вполголоса.

Наконец добравшись внутрь, Роан легко освобождает ноги из запасных сапог Пирока и проходит мимо низкого кресла к кухонной стойке. Он начинает выгружать припасы из складок мантии, выглядя напряженным, как сжатая пружина. — Ты, э-э… думаешь, она сбежала с книгой?

— Вероятно, — бурчит Пирок, слепо сбрасывая сапоги и роясь в содержимом своей корзины — бутылок с алкоголем хватило бы, чтобы уложить армию. Он бредет к креслу и валится в него, продолжая перебирать варианты. — У неё был такой взгляд, когда она спускалась по лестнице. Будто она от чего-то удирала.

Верно.

Даже самый опытный носитель синей бусины не может провернуть то, что Рейв сделала в логове анте, и не получить долю потрясения. Тот факт, что она так долго держалась — чертово чудо.

Однажды она позволит мне увидеть её трещины. А до тех пор я буду питаться её прерывистым дыханием и сжатыми бровями. Тем, как слегка расширяются её глаза, прежде чем она стирает эмоции с лица. Тяжелой тишиной, которая делает воздух густым всякий раз, когда её мысли устремляются не туда.

— Так что да, думаю, она ушла. Вместе с твоей драгоценной книгой, — продолжает Пирок, выбивает пробку из бутылки и опрокидывает глоток, с шипением добавляя: — Это тебе урок за то, что ты такой паршивый вор, который умудрился попасться.

Я подавляю вздох, пока Роан издает стиснутый стон. — В последний раз говорю, я не пытался её украсть. Только посмотреть. Сомневаюсь, что ты оценишь, ведь я даже не уверен, что ты умеешь читать.

— Я отлично читаю. Просто не вижу смысла строить свою жизнь на нацарапанных словах пыльных старых пердунов, которые проводят свободное время, пережевывая осколки драконьего камня, чтобы продлить свою жадную жизнь, — тянет Пирок, прежде чем сделать еще глоток. — И доверяю я тебе не больше, чем содержимому этой бутылки. — Он закрывает один глаз и смотрит в горлышко. — На вкус как драконья моча.

Твою мать, это будут долгие несколько деев.

— Она вернется, — бормочу я, вешая мантию на крючок. — С книгой. Она знает, как это важно, учитывая защиту, которую та может предложить от грядущих падений.

Тишина кипит, пока Роан возится со своим набором для врачевания, поглядывая на брата. Ему еще нужно прокалить тонкие щипцы, приготовить настойки и бальзамы, да дезинфицировать свои грязные руки.

Все это требует времени.

Нет чести в том, чтобы продолжать принимать силу Райгана теперь, когда я в безопасности, но если я закроюсь от него в ожидании, пока меня «ощипают» и «выжгут», то, боюсь, мне придется доверить Пироку тащить меня наверх, ко сну.

Я смотрю на него сейчас: он играет с огненным шаром, не переставая прикладываться к бутылке. Одно неверное слово — и он превратится в факел.

Избитый и израненный достаточно, я прохожу мимо братьев, хватаю сумку и направляюсь к лестнице, подавляя пламя Райгана, его стойкость и все остальное, чем он пичкал меня, — как только нога касается верхней площадки, я возвожу стену, тратя остатки сил на её укрепление.

Он ревет так громко, что дрожат окна, наполняя ущелье своей яростью, словно неподалеку извергся вулкан.

— Dath doon ah (Успокойся), — внушаю я, хотя теряю равновесие и роняю сумку, шатаясь так, что влетаю плечом в стену. — Dath doon ah, Райган.

Мы в порядке.

Тьма застилает края зрения, усталость наваливается, словно удар бревном по голове. Усталость, которая почему-то пересиливает болезненные проколы в теле, иглы, что скрежещут при каждом вздохе.

— Гребаные кровавые руны, — бормочу я, проходя по коридору в главные покои, залитые разноцветными осколками света из окна. Огромный лож-кровать у дальней стены манит меня, но стоит мне коснуться этих густых желтоватых мехов, как я, скорее всего, впаду в кому.