Я перехватываю её запястье одной рукой, подбородок — другой, поворачивая голову так, чтобы видеть её глаза. Хмурюсь при виде её зрачков — частично расширенных и усыпанных искрами света. Но когда я смотрю, они сужаются, блеск поглощается так быстро, что я сомневаюсь, видел ли его вообще. — Я же говорил тебе, Лунный свет. Месть — самое одинокое божество из всех. — Мой голос смягчается, понижаясь. — Я думал, ты уже должна была это понять.

— Я медленно учусь, — парирует она, и я приподнимаю бровь. — К тому же, это предостережение, чтобы ты не делал ничего глупого. Например, не бросался под шквал игл, предназначенных для того, чтобы покалечить меня.

А.

Я смотрю на свои израненные руки, уверенный: если бы она знала, сколько жизней ими отнял — сколько шей сломал и перерезал, — она бы меньше беспокоилась о моем благополучии. По правде говоря, есть только две раны, которые я не переживу:

Потеря моего разозленного дракона, который сейчас топчет веса неба.

Или потеря её.

Её дыхание перехватывает, когда я беру её руку в свою, притягиваю ближе и целую её запястье. — С глубочайшим уважением, — шепчу я со сладостью колыбельной, глядя на неё, — тебе было бы легче заставить мир вращаться, чем убедить меня ставить свою жизнь выше твоей.

Её губы обнажают зубы, несомненно, готовясь выпустить в меня поток огненных слов. Но я не хочу её желчи. Не сейчас.

Я осторожно разжимаю её пальцы на ткани. Хотя её брови хмурятся, она ослабляет хватку. — Что ты…

— Ты говоришь, что медленно учишься, но я-то знаю другое. — Я окунаю ткань, отжимаю лишнее, затем стираю кровь, запекшуюся вокруг тонкого пореза на её щеке — всё её тело напрягается.

Она сглатывает, наблюдая за мной с яростной точностью, следующие слова звучат хрипло. — Просвети меня.

— Когда ты впервые прибыла в Домм, ты плохо владела языком Булдера, несмотря на то, что слышала его громко и четко. — Я снова окунаю ткань, отжимаю её, затем начинаю стирать сажу и брызги крови с её лба и носа. — Не имея причин ставить его в приоритет, ты тратила время на совершенствование других песен, которые считались более полезными, учитывая твое прежнее место жительства. — Я протираю кожу между её сдвинутыми бровями, разглаживая их, затем провожу тканью по её щеке. — Поэтому я давал тебе уроки.

Что-то мерцает в её глазах, направленных мимо меня, в окно. — Уроки…

— Да. Ты страдала от… состояния (бремя Эфирного камня), поэтому мы работали над командами малого масштаба, которые не утомляли бы тебя.

Я провожу тканью по изящной линии её шеи, стирая еще больше полос и пятен крови. И хотя она всё ещё бездумно смотрит за мою спину, она всё же наклоняет голову, открывая доступ к загрязнениям.

Монументальная победа, на которую я боюсь обратить внимание, чтобы она не сбежала.

— Несмотря на трудности, то, на что у меня уходили фазы, ты усваивала за считанные деи. Булдер был глиной в твоих руках.

Прямо как я.

Я снова окунаю ткань, затем начинаю протирать другую щеку. — Ты намного умнее, чем думаешь. Безусловно, достаточно умна, чтобы понять, что этот спор ни к чему не приведет.

Чтобы смягчить удар, я наклоняюсь вперед и осмеливаюсь едва коснуться губами её виска. Когда я отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза, я вижу, как её веки медленно опускаются.

Смягчение её жесткой внешней оболочки.

Не в силах сдержать маленькую улыбку, дергающую мои губы, я убираю её волосы с плеча, чтобы протереть шею сбоку…

— Ты ошибаешься.

Началось. — В чем же, Лунный свет?

— Ты называешь меня способной ученицей, но если бы это было так, я бы не делала этого. — Она тянется вверх, расстегивает плащ и сбрасывает его с плеч, обнажая тонкую черную рубашку, застегнутую до ключиц.

Мое сердце останавливается.

Легкий материал облегает её изгибы, грудь под ним явно лишена стягивающих элементов или поддержки.

Я бы упал на колени, если бы уже не сидел.

Она берет меня за запястье, забирает ткань и кладет мою руку себе на талию. Нежное приглашение, перед которым я не могу устоять, даже в своем ослабленном состоянии. Даже если бы я находился на пороге смерти.

— И почему ты так говоришь? — хриплю я, встречая её взгляд — зрачки-щелки яркого синего цвета, оттененные тяжелыми ресницами.

— Потому что твое прикосновение… распутывает меня. Заставляет с трудом думать. О чем я прекрасно осведомлена. — Она передвигает мою руку вверх, пока та не обхватывает её правую грудь, её соски затвердевают, образуя такие острые пики, что кажется, они пытаются прорезать ткань. — И всё же…

И всё же…

Я опускаю взгляд туда, где моя рука обхватывает её, а затем снова вверх.

Вижу вызов в её глазах.

— Мне показалось, ты сказала, что все твои белые флаги закончились?

Её верхняя губа подергивается, обнажая зубы. — К черту белые флаги.

— Тогда прикажи мне остановиться, — рычу я себе под нос, поднимая руку, пока большой палец не касается затвердевшего соска — едва уловимый стон слетает с её губ, раскаляя мою кровь. Словно она только что влила лаву в мои вены.