Песни Игноса и Булдера ударяют по мне с желанным напором, я вдыхаю воздух и отдаю негромкий приказ.

— Убирайтесь.

Рейв поднимает взгляд.

Похоже, поняв, что мой приказ относился не к ней, она тянется между ног и сжимает бутылку.

Делает еще глоток.

— Не сочти за неуважение, но раны у тебя чертовски глубокие, — говорит Роан, вытирая тканью кровь, которую я чувствую, стекающей по спине. — Если я не прижгу их, или, по крайней мере, не зашью, ты можешь…

— Sishath, Ignos. Heith asha veh shiel zuisten juth-ah (Сжигай, Игнос. Оставь лишь то, что должно остаться).

Рейв напрягается, а затем отводит взгляд, когда из камина, словно распускающийся бутон, появляется огненная рука — Игнос шипит с алчным ликованием.

Готовый пировать.

— Zist av shún… (Прижги их…)

Роан отпрыгивает в сторону как раз вовремя, чтобы избежать руки, тянущейся ко мне, и пять обжигающих пальцев прижимаются к моим ранам.

По одному на каждую.

Я стискиваю зубы, терпя прижигающую боль и запах жареной плоти… обе эти вещи когда-то ставили меня на колени, преследуемые воспоминаниями о том, как Пах кромсал меня в клочья, приказывая взять под контроль.

Как только я окончательно запечатан, я уговариваю Игноса отступить обратно в камин и струйкой уйти в дымоход, высасывая из комнаты все тепло, пока оба брата эвакуируются, оставляя всё, кроме выпивки.

Холодный свет идет Рейв. Он заставляет её глаза выделяться, словно драгоценные камни, а суровые тени подчеркивают её яростно-величественные черты. Такая красота вскружит голову кому угодно и оставит после себя шлейф разбитых сердец, а она носит её так, словно даже не осознает.

— Ты ошеломительна, — говорю я.

Между её бровей пролегает едва заметная складка. В остальном она неподвижна.

— Я говорил тебе об этом недостаточно. Я жалел об этом каждый дей на протяжении более ста фаз.

Ответа нет.

Входная дверь щелкает, закрываясь, и, несмотря на ледяное молчание Рейв, что-то внутри меня отпускает, позволяя расслабиться в нашей общей атмосфере. Это чувство заставляет меня желать прислониться к ложу с ней, прижатой к моей груди, закрыть глаза и забыть обо всем, что не существует в этой комнате.

Только она выглядит скорее склонной к кровавой резне, чем к тому, чтобы позволить мне заключить её в объятия.

Вздохнув, я тянусь к глиняной чаше и переставляю её на пустой табурет рядом, окуная ткань в воду. Я начинаю протирать грудь и руки, наклоняясь, чтобы снова намочить ткань и выжать грязь.

Только когда Рейв опускается на колени между моих раздвинутых ног, одним быстрым движением лишая меня дыхания и перехватывая руку, я осознаю, что дрожу.

Я прочищаю горло, пока она высвобождает мои пальцы из ткани и забирает её у меня. Она замирает, когда проводит тканью по моей ключице, дугой по грудине — её глаза словно куски льда.

Движения… нежные.

Моя кожа покрывается мурашками от каждого медленного движения.

— Ты никогда не купала меня раньше… — Как и не видел, чтобы она двигалась так мягко и медленно; такой контраст с её взрывной энергией.

Что-то мелькает в её глазах.

Она снова погружает ткань в воду, прежде чем поднять её к моей правой грудной мышце. — Ты всё ещё хочешь нас, Каан?

Хотя её слова столь же непреклонны, как выражение лица, мой ответ тепл. Мгновенен.

— Всегда.

Её ресницы вздрагивают, рука замирает, когда наши взгляды сталкиваются, и мое сердце сжимается с такой силой, будто его только что пронзил клинок. — Ты и я. Не Эллюин. Я.

— Всегда, — повторяю я всей душой.

Она разрывает зрительный контакт и продолжает водить тканью по моей груди. — Тогда мне нужно прояснить одну вещь. — Она снова окунает ткань, глаза сосредоточены на деле. — Если ты умрешь, я не буду тихо утопать в скорби.

В груди, прямо под тканью, трущей левую мышцу, возникает давящее ощущение. — Лунный свет…

— Я не стану просто принимать твое отсутствие как залог привилегии обладания тобой, и не буду вести себя с той же милосердной выдержкой, которой обладаешь ты, — выпаливает она с царственной стойкостью, окуная ткань. Она выкручивает её с такой силой, что костяшки пальцев белеют. — Я разнесу этот мир, чтобы отомстить за твою смерть, Каан Вейгор.

Эгоистичная часть меня почти умоляет её повторить это, снова и снова, пока слова не станут реальностью.

Комната теряет всё тепло, заставляя волоски на моих руках встать дыбом, несмотря на скользящую по ним ткань.

— Мое имя станет проклятием, которое люди не осмелятся шептать, чтобы не навлечь меня на себя, словно бешеного зверя, охотящегося за местью, — рычит она с диким оттенком, от которого у меня встают дыбом волосы на загривке. — Я буду пировать на плоти любого, кто осмелится прошептать дурное слово в твой адрес…