Прутья ворот с тяжелым стуком захлопываются, запирая нас внутри.

Я резко оборачиваюсь, рука дергается к рукояти клинка. И только когда Каан подходит достаточно близко, чтобы по коже побежали мурашки, понимаю, что рычу.

— Мы в безопасности, Лунный Свет. — Его горячие, хриплые слова ласкают ухо. — Я не шутил, когда говорил, что оружие не нужно. Это мирное место.

Уверенная в том, что стоит мне открыть рот, поток лишних слов вырвется из горла, я молчу. Но в знак уважения убираю руку с ножен, наблюдая, как Сихарна направляется к зданию желтого цвета, окна которого светятся теплым светом.

— Сюда, — зовет она, не оглядываясь.

Каан проходит мимо, задевая меня — огонь против льда. Это прикосновение я чувствую до самого костного мозга, стискивая зубы, пока снова изучаю эти чертовы дыры на его мантии.

— Можешь остановиться в зеленом крыле, — говорит Сихарна, указывая на небольшое здание, поросшее мхом, в северном конце — изящное, наполовину укрытое желтоватой лозой, с большими окнами, разбитыми на пудровые оттенки. — Моя сестра, пусть Создатели берегут её душу, не потерпела бы иного.

…Она говорит о матери Каана?

Когда я снова смотрю вперед, замечаю, что движения Каана стали более скованными. Словно что-то тяжелое опустилось на его плечи и вонзило когти глубоко в плоть.

— Синее тоже свободно, оно подойдет для Пирока и Роана, — продолжает она, поднимаясь по широкой лестнице к арочному входу, и её голос звучит напряженно. — Но там нет припасов, которые понадобятся вам, чтобы извлечь эти иглы и закрыть раны.

Стражник широко распахивает дверь, хмурясь, пока Сихарна проходит мимо. Нас окутывает аппетитный аромат овощного супа, и мы следуем за ней в просторную залу, напоминающую горное жилище, куда Каан приводил меня раньше, но с более строгими линиями и в теплых тонах. Хотя трудно сосредоточиться, когда стены отражают плач Кори. Звук, который дергает меня, словно кто-то перебирает струны прямо внутри груди, и каждое «ау» — как резкий рывок.

Я замираю, глядя на лестницу, ведущую на антресоли, наполовину скрытые балюстрадой из узловатого дерева и камня. Источник плача Кори.

Внезапно становится трудно двигаться, думать или дышать; все инстинкты на пределе, уши напряжены, улавливая, как нянька Кори пытается баюкать её — кажется, безрезультатно.

Сихарна направляется к деревянной двери под лестницей и распахивает её, указывая на то, что кажется кладовкой. — Роан, угощайся, — говорит она, глядя на антресоли, положив вторую руку под свой выпуклый живот. — Там есть вяленое мясо. И банки с фруктами в меду. Я пришлю другие припасы, как только вы устроитесь.

Роан ковыляет к кладовке, кивает и начинает там рыться.

Сихарна снимает с крючка корзину и протягивает её, оглядывая Пирока рядом со мной. — Помоги ему, не откажешься? Твой брат выглядит почти хуже, чем мой племянник, а ты выглядишь…

— Прискорбно трезвым, — тянет Пирок, подмигивая мне, и бредет вперед. Он берет корзину и заглядывает за дверь. — Есть там что-нибудь, чтобы починить меня?

— Если проявишь фантазию, — бормочет Сихарна, зажмуриваясь, когда плач Кори усиливается.

— Она в порядке?

От звука низкого, рокочущего голоса Каана я понимаю, что он не двигался с тех пор, как вошел в здание… всё ещё стоит у подножия лестницы с седельной сумкой на плече, глядя вверх. Выглядит он увереннее, чем с того момента, как оседлал Райгана и приказал сжечь город.

— К сожалению, это наша новая норма, — говорит Сихарна сквозь стиснутые зубы. Её слова напряжены. Словно занозы, извлеченные из чего-то глубокого и больного. — Её папи пел ей, чтобы она заснула, с самого дня рождения. Она не привыкла к его отсутствию.

Последние два слова бьют меня так сильно, что на мгновение сердце, кажется, останавливается.

Сихарна поправляет осанку, потирая бока своего живота. — Берта обращается с ней так же нежно, как Зиор. Ей лучше всего удается уложить Кори, но та всё равно сопротивляется до тех пор, пока не начинает задыхаться, а глаза не опухают от слез.

В комнате повисает тяжесть, от которой каждый вздох кажется непосильным.

Украденный.

— Какую песню?

— «Мелодия восходящей звезды» была её любимой. Он успевал спеть только до второго припева, как она засыпала. — Черты лица Сихарны немного смягчаются, она опускает подбородок, глядя на живот, и добавляет тише: — Что бы я отдала, чтобы запечатать её в бутыль…

Впервые с тех пор, как я увидела эту суровую вождя, я замечаю трещину нежной уязвимости. На это трудно смотреть, взгляд прикован к месту, где лежит её рука — я впервые по-настоящему осознаю её беременность.

По непонятным причинам на это смотреть еще тяжелее — дискомфортно, какая-то часть меня потрясена до глубины души.